Почти год назад, как только стало известно, что Файнс будет ставить «Онегина», новость моментально облетела не только профессиональные издания, но и светские паблики. Все одиннадцать спектаклей Гранд-опера задолго до премьеры были отмечены на сайте театра красной плашкой «распродано».

Интерес к премьере подогревал и тот факт, что Семена Бычкова – музыкального руководителя постановки – уже в процессе репетиций назначили новым музыкальным директором главного оперного театра Франции. Особенно заметным его назначение стало после внезапного ухода с этого поста Густаво Дудамеля, проработавшего лишь треть заявленного срока своего контракта.

«Евгения Онегина» не первый раз ставят в Париже (здесь идет и одноименный балет Джона Крэнко), но для обоих постановщиков, Файнса и Бычкова, «Онегин» – не проходное название.

Больше четверти века назад Рэйф Файнс играл Онегина, правда, не в опере, а в фильме. Съемки проходили в Петербурге, что само по себе было сенсацией. Фильм отличается некоторыми ляпами, в том числе музыкальными, но все же очень красив классической красотой, и Татьяной в нем была 22-летняя Лив Тайлер. Семен Бычков называет «Онегина» одной из трех главных для себя опер (две другие – «Травиата» и «Кармен»). «Онегин» стал первой оперой, которой Бычков дирижировал еще студентом Ленинградской консерватории, где провел не менее 20 спектаклей Оперной студии. Через 20 лет в Париже он записал эталонную версию с Orchestre de Paris (худруком которого был в 90-е годы) и Дмитрием Хворостовским в заглавной партии. Позднее Бычков и Хворостовский встретились на постановке «Онегина» в Ковент-Гардене. И вот – снова Париж, уже без Хворостовского.

Неслучайно вспомнились спектакли Оперной студии Ленинградской консерватории – парижская премьера напомнила именно их. Те же березки, те же хрестоматийные мизансцены… Понятно, что при прочтении классики необязательно каждый раз искать новые формы, и если у Пушкина написано про малиновый берет, то пусть он будет малиновым, а не «зелёновым» (кстати, берета не было). Но общее впечатление такое, как будто встречаешь в Париже старого русского эмигранта, изъясняющегося на красивом литературном языке. Например, почти анахронизмом выглядело режиссерское решение выводить главных персонажей на авансцену перед занавесом во время смены сцен. И потому даже медведи на греминском балу воспринимались не клюквой a la russe, какой они смотрелись бы в 1990-е, а знаком ностальгии или, может быть, формой постиронии. Как и декорация этого самого бала, с точностью фотообоев воспроизводящая интерьер одного из парадных залов Екатерининского дворца Царского Села.

Что выдает «большой стиль» Гранд-опера даже в «лирических сценах» Чайковского, так это роскошь костюмов. Их изготовили больше 350, ведь следовало одеть целых два бала – впрочем, вполне традиционно, если не считать total black дресс-кода на втором балу (художник по костюмам – Аннемари Вудс). Траурный черный можно объяснить тем, что в начале третьего акта – и это одна из редких режиссерских находок Файнса – на сцене остается тело погибшего во втором акте Ленского.

Декорации отличаются балетным минимализмом, сцена во многих картинах почти пуста (сценограф – Майкл Левайн), но благодаря стильному свету (Алессандро Карлетти) выразительна даже в своей минималистичной статике.

В интервью и частных разговорах все участники постановочного процесса с упоением рассказывали о тонкой психологической работе Файнса над каждым образом и жестом, и результаты этой работы можно разглядеть в записи трансляции телеканала france.tv. На большой сцене на фоне пресловутых березок в натуральную величину детали потерялись, как местами терялись за звучанием оркестра голоса певцов. И это несмотря на чистое русское произношение не только у солистов, среди которых носителей языка пушкинского оригинала было большинство, но и у хора. Снова не обошлось без постиронии, хотя и не намеренной: месье Трике поет англичанин Питер Брондер.

Кастинг солистов явно осуществлялся не без участия режиссера, для которого было необходимо портретное сходство с пушкинскими персонажами. Особенно это касалось сестер Лариных – бледной и темноволосой Татьяны (Рузан Манташян чем-то напоминает Лив Тайлер) и румяной и круглолицей Ольги (Марвик Монреаль). Когда-то на этой сцене Ольгу пела Елена Заремба, которая теперь стала Няней. Именно Няня неожиданно оказывается самым эмоционально активным женским персонажем у Файнса, но и Ларину-мать (Сьюзен Грэм) режиссер наделяет характером – в постановке подчеркнут ее былой романтизм, из которого как будто вырастает мечтательность Татьяны. Сама же Татьяна предстает неожиданно скованной и закрытой, не раскрываясь даже в сцене письма. А про Ольгу мы попросту ничего не успеваем понять.

Три главные мужские партии отданы исполнителям, певшим их не в одной постановке «Евгения Онегина» по всему миру. Самый заслуженный – Александр Цимбалюк (Гремин), но и Богдан Волков (Ленский) и Борис Пинхасович (Онегин) – далеко не дебютанты. И если Цимбалюк в новой версии верен классическому образу, то Пинхасович настолько подчеркнуто эмоционально не включен, что даже в знаменитом «Позор. Тоска» не вызывает сочувствия. В противовес ему Волков демонстрирует такую подвижность психики Ленского, что закрадывается сомнение в нормальности персонажа: ведь, действительно, он заводится сам и безобразно провоцирует совершенно невозмутимого соперника, стремительно двигаясь к гибели, как перевозбужденный подросток, у которого отсутствует реакция торможения. Но зато его ария становится кульминацией оперы. Наконец, голос певца звучит над оркестром, а не тонет в подголосках и секвенциях, и зал замирает. Известно, что Чайковский хотел назвать свою оперу «Татьяна Ларина», – постановка Гранд-опера могла бы называться «Владимир Ленский». Богдан Волков – новое имя на сцене Парижской оперы, имя, которое запомнят.

Маэстро Бычков тоже удивил – прежде всего, неожиданно медленными темпами. Не пылкая лирика, но подчеркнутое внимание ко всем деталям симфонической фактуры, не эмоциональная экспансия, но онегинская сдержанность, скованность, почти драма «постороннего». Непрожитые чувства, ненаступивший катарсис, неожиданный Чайковский. 

Фото Гергана Дамианова / Opera de Paris