Бах и другие

В день рождения Баха в КЗЧ звучали его кантаты и мотеты – говоря словами самого композитора, «церковная музыка во славу Божию». Однако в исполнении ансамбля Intrada, ГАКОР и солистов под управлением Екатерины Антоненко эта музыка менее всего воспринималась как церковная. Излучаемый Антоненко страстный восторг, переходящий в экстаз, едва ли не в большей мере относился к самому Баху, нежели к предмету его восхвалений, приобретая подчас почти что чувственный характер, и не поддаться ему не было ни малейшей возможности – ни у исполнителей, ни у публики. О собственно качестве можно в данном случае особо не распространяться: Антоненко и Intrada – наилучшие его маркеры. ГАКОР, впрочем, тоже, хотя в некоторых из исполнявшихся произведений его участие ограничивалось лишь несколькими музыкантами, составлявшими группу континуо.

Среди солистов выделялась изумительная Яна Дьякова. Михаил Нор и Богдан Петренко спели свои партии на достойном уровне, но, конечно, по красоте звука им с ней было не тягаться. Необходимо отметить также превосходные соло на флейте Константина Ефимова.

***

Днем в «Зарядье» тоже чествовали Баха, которому было отведено примерно три четверти программы органного концерта в рамках фестиваля «Московское барокко». Признанные мастера Ольга Котлярова и Владимир Хомяков играли каждый по отделению, но в финале вышли на сцену вместе, чтобы исполнить в четыре руки Сонату фа мажор младшего представителя семейства Бахов.

Котлярова начала с Генделя, продолжила Моцартом, а завершила свое отделение старшим Бахом. Хомяков играл почти исключительно Баха. Играл по большей части, что называется, в строгом стиле, но в одном случае позволил себе выйти далеко за его пределы. Речь о «Токкате-самбе» ре минор Баха – Тимма, почти что джазовой обработке самого знаменитого из органных опусов. И это ровно тот случай, когда подобные опыты не кажутся неуместными и уж тем более кощунственными. И обработку, и исполнение отличали вкус, такт и чувство меры, притом что драйва было более чем достаточно.

Не слишком часто посещая органные концерты, воздержусь от подробного анализа исполнения, но в целом качество у обоих было весьма высоким. И, конечно, нельзя не сказать о роскошном звучании самого органа – одного из лучших в Москве. Его оценил и Хомяков (являющийся ведь еще и органным экспертом), выразительным жестом «переадресовывая» ему аплодисменты.

Концерт, как я уже говорил, начался с Моцарта, а завершился Иоганном Кристианом Бахом – одним из зачинателей классицизма, с которым немало общался Моцарт в совсем юные годы и у которого многое почерпнул.

Моцарт и вселенная Бетховена

Моцарта как раз накануне чествовали в БЗК. Концертный симфонический оркестр Московской консерватории под управлением Анатолия Левина отлично исполнил увертюру к «Волшебной флейте» в самом начале, а во втором отделении ярко и зажигательно – Симфонию № 36 («Линцскую»). Главным же манком было участие Элисо Вирсаладзе, сыгравшей (наизусть!) Концерт № 15 для фортепиано с оркестром с присущими ей мудростью и глубиной, но еще и с поразительной для своих лет легкостью. Ее эфирный звук идеально шел Моцарту, и каждая нота словно бы парила над залом.

***

В КЗЧ тем временем продолжился интереснейший цикл Артема Варгафтика и оркестра Musica Viva во главе с Александром Рудиным «Вселенная Бетховена». Моцарта, правда, там не было, но ведь и вселенную эту населяли не только несколько признанных венских классиков. На этот раз в центре программы оказался мало кому в наши дни известный Антон Эберль, при жизни считавшийся соперником Бетховена, причем даже более успешным.

Первое отделение началось с Гайдна – «визитной карточки» оркестра и его маэстро, – чья «Лондонская» симфония № 95 прозвучала поистине великолепно. Как и сыгранная во втором отделении Симфония ре минор Эберля.

Как смогли убедиться те, кто не знаком с творчеством Эберля (а их в зале было подавляющее большинство), талант этого композитора несомненен и значителен, хотя предпочтение перед Бетховеном, какое отдавали ему многие современники, выглядит сегодня лишь занятным курьезом. Его музыка нередко походит на моцартовскую (тем более что Эберль какое-то время брал у него уроки), но носит более импульсивный, можно даже сказать, взвинченный характер, при этом не обладая ее мелодическим богатством. В чем-то Эберль шел параллельными путями с Бетховеном, которого был старше на пять лет, предвосхитив какие-то его стилистические особенности, а в чем-то, кажется, даже стал предтечей романтизма. История музыки ведь не одними лишь гениями питается. И за открытие Эберля (которого не только у нас, но и во всем мире играют крайне редко), безусловно, стоит поблагодарить и автора инициативы Артема Варгафтика, и исполнителей.

И все же главное событие вечера оказалось связанным с произведением титульного героя – Концертом № 1 для фортепиано (точнее, для клавира) с оркестром. Собственно, это нетрудно было предугадать, видя на афише имя Юрия Фаворина.

Фаворин играл на хаммерклавире, за который впервые сел лишь за два месяца до того. И если поначалу еще возникала мысль, что на этом инструменте все же лучше бы играть в залах поменьше, то она быстро улетучилась. Фаворин умеет почти мгновенно находить общий язык с любым инструментом (включая даже не вполне качественные, но это – явно не про данный случай), что лишний раз и доказал. С хаммерклавиром он управлялся с такой легкостью, как если бы играл на нем много лет, и его практически эталонный Бетховен обогатился еще и новыми красками. Настоящим откровением стала вторая часть, хотя прекрасны были и остальные. И такой идеальный ансамбль, какой сложился у Фаворина и оркестра под управлением Рудина, тоже дорогого стоит.

***

С пианистами связаны и другие значительные события прошедшей недели, которую открыли два прекрасных клавирабенда – Олега Худякова и Юрия Мартынова.

Пианисты и романтики

Юрий Мартынов играл в МЗК сочинения Шуберта и Шумана, название каждого из которых включало слово «фантазия». При этом оба великих романтика не были разведены по разным отделениям, а шли попеременно, друг за другом. Благодаря такому построению сделалось еще более заметным, насколько же Шуман, что называется, вышел из Шуберта. Это особенно ощущалось в открывших программу шумановских Трех пьесах-фантазиях op. 111, сразу вслед за которыми прозвучала Восемнадцатая соната Шуберта. Да, по настроению, а в какой-то мере и по духу они в чем-то схожи, но все же идея играть эти сочинения подряд не кажется такой уж удачной. Соната ведь сама по себе длится более сорока минут, любое соседство ей не слишком показано. И когда в последней части сонаты пианист вдруг резко осадил темп, возникло даже подозрение, что продиктовано это не столько особенностями трактовки, сколько элементарной усталостью. Впечатление от сонаты, впрочем, все равно оказалось сильным. Мартынов – один из очень немногих наших пианистов, кто регулярно обращается к сонатам Шуберта, и они у него прекрасно получаются. Как, впрочем, и произведения Шумана. Оба были представлены еще и фантазиями в тональности до мажор. Шубертовская (D 605a) известна также под названием «Грацкая». Мартынов обе сыграл более чем хорошо, как и финальный «Порыв» того же Шумана, прозвучавший на бис и получившийся достаточно порывистым.

***

Клавирабенд Олега Худякова в галерее «Нико» ожидался с особым интересом: после победы на Рахманиновском конкурсе в качестве дирижера он стал регулярно появляться за пультами различных оркестров, но по своей первой специальности в последние годы выступал исключительно в ансамблях. И вот его все-таки уговорили, что называется, тряхнуть стариной. Заявленный первоначально на февраль, клавирабенд состоялся, однако, в марте. За нехваткой времени Худяков не раз менял программу, и даже окончательный ее вариант в последний момент сократил.

В первом отделении прозвучали Двенадцать этюдов (op. 10) Шопена. Подобный выбор не мог не показаться странным: все-таки многие из них носят преимущественно или даже исключительно виртуозный характер и направлены главным образом на демонстрацию и/или совершенствование технической стороны; начинать ими выступление, когда играешь на этом инструменте лишь от случая к случаю, довольно рискованно. Худяков со всеми трудностями справился, хотя подчас это походило на тяжелую атлетику, тогда как здесь все же требуется легкость. Зато ему удалось добиться выразительности даже в сугубо технических этюдах, а в других – явить музыкантскую глубину. А двенадцатый этюд – знаменитый «Революционный» – прозвучал с необыкновенно сильным эмоциональным накалом и мощнейшей энергетикой.

Во втором отделении звучала исключительно музыка Чайковского. В начале Романс (op. 5), затем по три пьесы из циклов с одинаковым названием «Шесть пьес для фортепиано» (op. 19 и 51), затем «Думка». Вообще-то программа обещала оба цикла целиком, но второе отделение и без того продолжалось около пятидесяти минут. Еще один номер из первого цикла – знаменитое «Размышление» – был исполнен в качестве биса. Слушая музыку Чайковского у Худякова, я непроизвольно вспоминал молодого Плетнева. И дело не в сходстве, но в качестве, яркости и глубине интерпретации – при всех индивидуальных различиях.

Словом, как еще раз показал этот концерт, в лице Олега Худякова мы имеем не только большого музыканта, но и первоклассного пианиста. Будет очень жаль, если в дирижерских заботах он совсем забросит эту специальность. Впрочем, многие помнят, как тот же Плетнев, переключившись в свое время на дирижирование, совсем было перестал выступать как солист, но по прошествии лет вернулся к первой профессии, и она даже вновь стала для него основной. А Даниэль Баренбойм пианистической деятельности, кажется, и вовсе не прекращал, нередко выступая одновременно в обеих ипостасях. Будем надеяться, что и пианиста Худякова мы услышим еще не раз, и не только в ансамблях…

Скажут: ну у вас и сравнения! А почему нет? Олег Худяков видится мне фигурой вполне сопоставимого масштаба – пока еще, понятное дело, во многом в потенции. Насколько она реализуется, зависит в первую очередь от него самого.