На поклонах вынесли автора. Точнее — его портрет, что было логично. Постановку официально посвятили грядущему 120-летию Шостаковича, вольно или невольно отметив и другую дату, — девяностолетие известной экзекуции, которой подвергли композитора за эту самую «Леди Макбет», отбив у него всяческую охоту впредь заниматься оперным творчеством. Но помянутому портрету в спектакле была выписана и маленькая роль, вдруг оказавшаяся существенной.

Ее местоположение — в седьмой картине, где режиссеру Александру Тителю, всеми силами уклонявшемуся от трудов по проявлению в спектакле многообразной и обильной шостаковичевской иронии, было уже не отвертеться: уж слишком фарсово, с вызывающим равнением на насмешника Салтыкова-Щедрина выписан в этой картине полицейский околоток. В едкую сатиру режиссер сцену так и не превратил, но автору подыграл, всучив в руки пойманному на каких-то сомнительных делишках учителю «орудие преступления» — портрет молодого, еще не пуганного властью Дмитрия Дмитриевича. Как полагал преступник искать при его помощи душу у лягушек — неясно. Но определенно, нам он был явлен в напоминание: вот таким композитор писал «Леди Макбет» — дерзким, не стесняющимся вываливать на всеобщее обозрение животную страсть самого шокирующего свойства, скрещивающим то, от чего тонкие натуры передергиваются по сей день, — Шекспира и оперетку. Напомнили. И, задвинув портрет в дальний ящик, разыграли опус, написанный в жанре «пилой по нервам», в температурном режиме 36 и 6.

Нет, девку Аксинью обтискали на зашкаливающих ста градусах. Но в остальном предъявили здоровое чувство меры, такт, разумность, исключив всякую сумасшедшинку. Без нее удалось обойтись даже оркестру под управлением приглашенного дирижера Федора Леднёва, что будет попечальнее, чем легкие недомогания вроде там киксанувших медных, здесь не подловленных вокалистов. Декоративность — а оркестр в трагической симфонической пассакалии поднимали до уровня сцены, высвечивая софитами, духовиков переселяли в боковые ложи и выводили на сцену — только ухудшала дело. Добротно работал хор, справлявшийся, в отличие от некоторых солистов, с безумными темпами на ура и верный до мозга костей «барину» Шостаковичу, по бог весть каким соображениям велевшему каторжанам — ворам, насильникам и душегубам разливаться на этапе в благороднейших по тону мелодических пассажах. Колоритными выходили работы второго плана: по сию минуту в ушах звенит пронзительный характерный тенор Дмитрия Никанорова, как нельзя более подходящий жалкому Зиновию Борисовичу, и не идет из памяти актерская гуттаперчевость Валерия Микицкого — Задрипанного мужичонки (жаль, подобной, но в вокале, не имелось по причине некоторой стертости тембра и сбивающегося в экстремальных скачках по нотам дыхания). Рядом с этими яркими кометками Юпитер с Венерой даже как-то поблекли. И потому, что Нажмиддин Мавлянов по энергетике не идентичен брутальному самцу Сергею, а Елена Гусева мелковата в своих актерских и вокальных проявлениях. И потому, что роли им, а также глыбе Дмитрию Ульянову в партии Бориса Тимофеевича, выписали тщательно, но малоинтересно, ничего не прибавив к тому, что в общих чертах известно всем и каждому. Хотя нет.

Было что-то цепляющее в том, как представили в полной тишине, еще до оркестрового вступления, Катерину. Напряженно застыла, прижимает к себе подушку (а издали — ребенка), не отрывает глаз от конвейера, медленно и мерно, как само течение ее жизни, «сплевывающего» в подвал набитые мешки. Во всем облике: эх, самой что ли так с обрыва!.. Привет тезке, той, которая «луч свет в темном царстве». А разгляди, сколько еще имеется в «Леди Макбет» отсылок к литературе XIX века и как интересно, зачастую на перпендикуляре, монтируется у Шостаковича слово с музыкой, — поле для сочинения подтекстов открывается бескрайнее. Но: «Тридцать шесть и шесть, никакого волюнтаризма, буйства фантазий, приращений смыслов», — как будто усмирял сам себя Титель. И не отрываясь от уртекста, вырисовывал спектакль, где мизансцены просто просятся в рамочку и — на стены ГИТИСа: учитесь, молодые-зеленые! Но между строк — пустота, в самих строках — микродозы образности, а в финале — вовсе скомканная погибель двух баб: одна неспешно затащит другую в подвал (который здесь — за склад, погреб с заготовками, преисподнюю, пучину вод), вот и вся финита ля комедия. Разве что в послевкусии останется довольство от отлично вылепленного Маргаритой Глазуновой образа Сонетки.

По счастью, любой спектакль — командная игра, и всякий может подставить плечо. Здесь при подспорье художника по свету Дамира Исмагилова на выручку пришел сценограф Владимир Арефьев, говоривший исключительно метафорическим, то есть самым действенным в искусстве языком. Сначала он выстроил легкий остов амбара, который затем, распавшись на отдельные балки, превратится в хаос (графически музыкальный до невероятности), потом балки уложатся ссыльным трактом, прошептав что-то насчет «от сумы да от тюрьмы...». И наконец с ритмической безупречностью выстроятся вертикалями. Но слишком гармоничной выходила эта последняя картина, чтобы увидеть в ней только таежную чащу, в которой кому-то с этого этапа и сгинуть придется. И слишком светлой в своей устремленности к небу, чтобы уйти со спектакля с ощущением безнадежности. 

Фото - Александр Иванишин и Сергей Родионов