В связи с этим событием есть занимательная история. После новогодней ночи 1913/1914, когда истек срок вагнеровского вето на постановку опуса где бы то ни было, кроме Байрейта, не только в Европе и Америке, но и в России начался «парсифалевский» бум. У нас сначала потихоньку, за десять дней до срока, вывели «святого простеца» на сцену петербургского Народного дома, чуть позже представили с другими декорациями в императорском Эрмитажном театре. Доподлинно уже не узнать, как это звучало, но учитывая, что к оркестру из 75 (!) музыкантов вышел дирижер-любитель граф Шереметев... Однако спектакль всколыхнул весь Петербург, чудесным образом прогремел на полстраны, и — полетело: театры Российской империи выстраивались в очередь за получением разрешения на постановку. Ни одна не осуществилась по причине Первой мировой войны и последующих революционных событий, а еще и потому, что в тогдашней столице в особо горячих головах упорно бродила мысль о превращении Петербурга в вагнеровскую Мекку (благо там вместе с «Парсифалем» собралась практически вся коллекция опер великого Рихарда). Ну а другим будет довольно привозных показов. Кто бы мог подумать, что так оно и выйдет.

Вселенная с правильными и неправильными звездами

Не сказать, чтобы явление Москве культовой мистерии было совершенным сюрпризом. Два раза она уже представлялась здесь — в 1998-м в полной сценической экипировке и в 2019-м в концертном виде. Но что эти крохи там, где своего «Парсифаля» никогда не было. И где давно нет дирижеров-гигантов, подобных Гергиеву. Его Вагнер по-прежнему был впечатляющим. Но лет 15 назад (когда «Грэмми» включила гергиевскую запись «Парсифаля» с мариинским оркестром в свой номинантский список) он говорил больше, как библейский патриарх, мало хлопочущий о земных часах и нацеленный в вечность. Цельность исполнения была сродни какой-нибудь видимой галактике: внутри что-то взрывается, сплавляется, перерождается, а нам за миллионы парсеков — невыразимая красота и непостижимое величие. Сейчас он взял чуть более быстрый темп, паузы слегка потеряли в магнетизме, и нерв был не таким напряженным. Но выглядело это законным вариантом прочтения, где к украшению было великолепное звучание хоров, в особенности ангельского детского, а к опрощению — неровность команды солистов.

Михаил Векуа, которому в Мариинском отданы все героические вагнеровские партии, в комплекте с редкой выносливостью и легкостью в преодолении тесситурных трудностей традиционно демонстрировал прямолинейный однообразный вокал с иногда сиротскими интонациями. В данном случае не в его пользу сработала и команда мариинских пастижеров и костюмеров. Белокурые накладные локоны и одежды только уточняли для публики: подростковый пушок на губе этого Парсифаля, как и юношеская стать, давно в прошлом. В одном лагере с Векуа — Михаил Петренко, позволивший себе излишнюю карикатурность тона в роли мстительного скопца Клингзора, и Евгений Никитин с угасающим голосом (но с никуда не девшимся актерским масштабом: его Амфортас, несчастная жертва собственного сластолюбия, и в беде — скала). В другом лагере — Юлия Маточкина, отлично в звуке изобразившая даже не двойственность, а тройственность натуры своей Кундри — сострадательной девы, блудницы и потерянного существа, обреченного бродить веками по земле в надежде встретить Христа, чтобы испросить прощения за насмешки над ним. Рядом с Маточкиной — Юрий Воробьев в роли аксакала, смотрителя и своего рода летописца рыцарского братства Святого Грааля. Тем в зале, кто в ходе его безразмерных монологов склонялся в дрему, претензию стоит адресовать не певцу, а по другому адресу. Слово, фразировка, само качество звука у Воробьева редкостной отделки. И в руках хорошего режиссера, мастера по части рисовки психологического профиля роли, этот мариинский Гурнеманц мог бы стать магнетическим персонажем. Но не то что с хорошим, а вообще с режиссером актерское население «Парсифаля» не встречалось ровно с тех пор, как постановщик Тони Палмер отбыл в родные края.

Второе пришествие или возвращение домой?

Нет сомнений: радикализмом он не болел. В остальном — поскольку спектакль восстанавливали дважды без его присмотра — темный лес догадок. Возможно, при рождении в творении британца была свежесть. Не исключено (судя по наиву в декорациях) — хотел задать тон спектаклю в духе библейского «будьте как дети». Определеннее то, что у него имелось желание прочитать мистерию через призму православия. Но, видно, в какой-то момент, уже когда с Палмером простились, явилась в Мариинском разгневанная тень императора Николая, в свое время не без оснований потребовавшего, чтобы и духу православного в постановке не было, — и теперь оттуда, где раньше проглядывали иконы, поблескивают декоративные абстрактные панно. Вот, собственно, и все догадки насчет того, что составляло или могло бы составить своеобразие постановки. По факту же сегодняшний «Парсифаль» — простенькое представление, где часто выводят крест, но не имеют желания даже мельком заглянуть в бездны опуса, от и до выстроенного на параллелях с библейскими сюжетами, и тем более — интереса к разгадыванию загадок непостоянного в своих философских и религиозных воззрениях Вагнера. А не попытаться хотя бы подступиться к главной, сформулированной в финале, — значит проиграть партию.

Там, в апофеозе уже не печальной, а торжествующей литургии (священное копье из рук Клингзора вырвано, первосвященник Амфортас исцелен) умрет у ног Парсифаля Кундри. Конкретно в этом спектакле в воздухе зависнет: с чего бы? В каком другом, возможно, предложили бы задаться вопросом посущественнее: а кто такой на самом деле простец и смиренник Парсифаль? Ему, как в Библии, омывала ноги и умащивала их елеем своими волосами блудница. Он прощал и отпускал ее, за акт до того почти догадавшуюся, кто перед ней, в мир иной. А чтобы уж совершенно не оставлять сомнений, Вагнер выпустит с небес над головой Парсифаля белого голубя, какой предварял в момент крещения Иисуса голос с небес: Сей есть Сын мой возлюбленный. В мариинском спектакле голубя не выпустят, но отмахнуться от этого неопровержимого доказательства, запечатленного в либретто, уже никому не дано. Его надо как-нибудь толковать, как-нибудь соотносить со средневековой легендой о Святом Граале, приспособленной Вагнером для сцены. Можно, к примеру, допустить, что безумец-автор договорился до реинкарнации или вознамерился поперек библейских предсказаний возвестить о втором пришествии Христа. Но есть его музыка, которая — про другое, непостижимое измерение. И она не возбраняет предположить: братство Грааля — Божие царство, осиротевшее с уходом Христа на землю и возликовавшее, обретя Его вновь, сначала не узнанного, после долгих странствий в облике Парсифаля. Есть, наконец, заключенная в последних словах оперы пасхальная весть о спасении Спасителя — его воскресении, а значит, возвращении домой. Не так? Тогда подай, Мариинский, голос со своей версией происходящего в новой постановке, которой «Парсифаль», кажется, заждался. 

Фото предоставлены пресс-службой Большого и Мариинского театров.
Авторы — Дамир Юсупов (2026), Михаил Вильчук (2025), Наташа Разина (2025).