– Борис, ваше имя – выпускника Петербургской консерватории, солиста Михайловского театра – сегодня чаще встречается в оперных афишах Европы, чем на родине. Если посмотреть на исполнительские составы в театрах Вены, Берлина, Мюнхена, Парижа, Лондона в oпepax не только русских композиторов, но и Верди, Доницетти, Гуно, имя Бориса Пинхасовича встречается наряду с главными звездами наших дней – Анной Нетребко, Соней Йончевой, Лизетт Оропеса, Надин Сьерра, Йонасом Кауфманом. В чем секрет столь стремительного взлета?

– Мой взлет в Европе не был таким уж стремительным, как может казаться со стороны, он глубоко выстраданный. Театры категории «А» долго присматривались ко мне, сомневались безумно. Например, на одном из прослушиваний комиссия единодушно поставила мне пятерки, решив при этом почему-то, что во мне есть отрицательное обаяние, и посоветовав постричься налысо, вероятно, чтобы сильнее возбуждало. Но я проигнорировал это пожелание. Возбуждать никого я не собирался и не собираюсь, сердца нужно возбуждать другим. Так что все у меня происходило постепенно, step by step. Прорывом стал Фигаро в «Севильском цирюльнике» Россини в Венской государственной опере в 2018 году, в постановке 50-летней давности, куда мне пришлось впрыгнуть, заменив заболевшего солиста. После этого дебюта сразу все понеслось. С тех пор Венская oпepa стала в моей жизни театром номер один, стала домом. Ежегодные контракты посыпались с 2018 года, впоследствии появились и австрийская премия, и гражданство.

– Так недалеко и до получения звания Kammersänger.

– Как знать, все может быть, но ко всем этим «отметинам», как я их называю, я отношусь спокойно. Они, безусловно, важны и приятны, но не более.

– Мне кажется, многим менеджерам и дирижерам вы напоминаете исполнительский стиль Дмитрия Хворостовского, с которым вас роднит и тембр, и чувственная кантилена, и стремление исчерпать красоту звука до дна, дав прочувствовать ее слушателям, и аристократизм актерской игры – редкое сегодня сочетание качеств.

– Мне об этом, действительно, постоянно говорят. Маэстро Семен Бычков, с которым недавно было огромное счастье работать в Парижской опере в «Евгении Онегине» Чайковского в постановке Рэйфа Файнса, сказал однажды: «Я делал эту оперу много раз с Димой, но ваш Онегин сильнее». Наверное, нескромно с моей стороны упоминать этот факт, но это было так.

– Но вокальная школа у вас все же другая – петербургская.

– Да, и спасибо за нее моему педагогу Ирине Петровне Богачевой. Многие друзья и коллеги даже из самого ближнего круга считают, что я и до учебы у нее пел прекрасно, но Ирина Петровна дала мне технику, которую я хорошо усвоил. Этой техникой владели великие певцы до нее, и это сближало певицу с ними: Богачева дружила с Бергонци, Гяуровым, Френи. Другой вопрос, что ты сделаешь с предложенной тебе техникой. Наивны были студенты, которые сидели на ее консерваторских уроках, думая, вероятно, о какой-то протекции в будущем, не понимая, что нужно было жадно хватать то, чем она владела. Она показывала все очень просто, как в жизни: «Будешь петь так – сможешь звучать поверх оркестра и “пробивать” любые залы, для тебя будет неважно, где встать на сцене Ла Скала», – а там петь непросто, и, действительно, существуют две точки на сцене, где звучишь лучше и откуда тебя наверняка хорошо слышно в зале. Но я отходил там и на два шага влево, и на пять вправо, и вглубь сцены, и люди, слушавшие меня на репетициях из зала, говорили, что слышно отовсюду. Мы были очень близки и с Ириной Петровной, и со Станиславом Леоновичем Гаудасинским, и особенно с Еленой Гаудасинской. Царство им Небесное, как и всем моим учителям...

– Как вам работается в европейских театрах?

– Нормально работается. Там везде царит здоровая атмосфера, располагающая к творчеству. Певцы встречаются на конкретной постановке, и не возникает никаких поводов друг друга за что-то ненавидеть, даже если у кого-то и есть такое «хорошее» качество – завидовать. Никто по головам не ходит, не ждет, когда ты заболеешь, чтобы впрыгнуть вместо тебя в ту или иную партию. Если говорить о звездах, то чем выше статус, тем проще человек. Все звездные певцы – большие друзья, которым можно хоть сейчас позвонить, и тебе ответят, найдут время пообщаться, дадут совет. Однажды, лет пять назад, я позвонил французскому баритону Людовику Тезье – моему другу, наставнику – и рассказал о том, что мне предложили спеть Макбета на Зальцбургском фестивале под управлением маэстро Вельзера-Места. Он посоветовал не торопиться: «Ты прекрасно споешь эту партию, в этом нет сомнений, но лучше сделать это позже. Я сам спел Макбета всего два года назад». Его совет мне тогда очень помог. (Я бы, конечно, в любом случае отказался, несмотря на то, что отказ от участия в Зальцбургском фестивале для кого-то равносилен подписанию приговора карьере.) И мой отказ вызвал лишь уважение не только со стороны фестиваля, но и самого маэстро, который написал мне очень трогательное письмо… Пусть меня ругают, но «я знаю, что я делаю», как поет Елецкий в «Пиковой даме». Меня пытались сбить с пути, но не сбили. В свое время мне предлагали поступить в Молодежную программу Большого театра – в первый, самый яркий набор, все участники которого получили хорошие ангажементы, – но я не изменил себе, хотя у меня тогда был грудной ребенок на руках, и финансово-экономическое положение весьма нестабильное, но важнее было получить образование в Петербургской консерватории.

– Совсем недавно длинный список ваших Онегиных пополнился еще одним – в упомянутой постановке Рэйфа Файнса. Каким оказался Файнс как оперный режиссер?

– У Файнса это был первый опыт работы в опере, поэтому ему предоставили огромный репетиционный период. Два месяца для постановки – это чересчур много, тем более для нас, русских певцов, но мы все сплотились и были дружной семьей. Длительному репетиционному процессу посвятил себя и Семен Бычков, пригласивший Файнса стать режиссером этого спектакля пять лет назад. Файнс – большой актер, если не сказать гениальный. Пользуясь возможностью и временем в Париже, мы пересмотрели большинство фильмов с его участием, что дало мощный импульс к пониманию его метода. Он, повторю, актер, а значит – это eye contact, работа на камеру, важная роль крупных планов, которых не узреть с последних рядов большого зала. Эту постановку интереснее будет смотреть на экране. Работа Файнса высоко оценена уже сейчас, но ее особый смысл поймут спустя годы, благо сделана запись. И впечатление от нее будет таким же, как если бы мы открыли сегодня раритетную запись «Онегина» с молодым Хворостовским из Метрополитен-опера с молодой Флеминг или выдающуюся запись 1992 года из театра Шатле также с Хворостовским, Флеминг, а еще Зарембой, Нилом Шикофф и молодым Бычковым за пультом, – для меня это эталон.

– С маэстро Бычковым вы тоже работали впервые?

– Да, я очень ждал встречи с ним. Встреча с Семеном вернула меня к светлым мыслям о том, что не все еще потеряно в искусстве дирижирования. Я глубоко сожалею о том, что в Россию он не приезжает и неизвестно, когда приедет. На третий или четвертый день репетиций он вызвал меня к себе в гримерку в Опера Бастий. Я безумно испугался, но он сказал: «Для меня привилегия делать этого “Онегина” с вами». Услышать такие слова от мэтра, не то чтобы скупого на похвалы, но абы что и абы кому, тем более молодому певцу, не говорящего, дорогого стоило… От работы с Семеном Бычковым осталось благостное впечатление. Таких дирижеров сегодня не осталось. Такой мануальной техники, таких поющих рук я ни у кого не встречал. Мастеров много, я преклоняюсь и перед Кириллом Петренко, и с Володей Юровским мы очень дружны, каждый по-своему замечателен, но если говорить о Бычкове, то его уверенно можно называть великим.

– Имена Файнса и Бычкова не уберегли нового «Онегина» от стрел критики, в чем особенно преуспели несколько российских авторов, оказавшихся на премьере.

– Я стараюсь жить по завету Александра Сергеевича: «Хвалу и клевету приемли равнодушно». Пресс-служба Парижской оперы собирает всю критику и рассылает солистам, поэтому волей-неволей все солисты прочли отзывы сразу, в том числе и не очень приятные. Оттенок политический или околополитический в критике «Онегина» неизбежно сквозил, но оценки музыкальной части спектакля в целом были яркими и серьезными. Попытались задеть только французы и несколько русских (огромный им привет!). Американцы, испанцы, голландцы, немцы писали примерно так: «Такого настоящего “Онегина” мы не видели, так должно быть». В отношении восприятия, в частности, моего персонажа, я много услышал и прочитал о «холодности». Мне хотелось в ответ спросить, а вы представляете себе выход Юрия Мазурка в этой партии в Большом театре? Вот где холод был настоящий, там леденело все вокруг! А каким должен быть Онегин? Все-таки я – человек, родившийся «на брегах Невы», и культура Петербурга – это то, что нам близко, что нас греет и составляет наш особый код. Такой Онегин, каким он получился у меня в Париже, – это мое видение, которое я считаю правильным, хотя с огромным удовольствием участвовал и в выдающейся, я считаю, постановке Дмитрия Чернякова. Кстати, через несколько недель будет ее возобновление в Венской опере со мной, тенором Богданом Волковым и Асмик Григорян.

– На вашем сольном концерте из романсов Чайковского и Рахманинова я вспоминал свои впечатления от вашего выступления на Конкурсе Чайковского, где вы среди прочего пели «Карлика» Шуберта. До сих пор помню зашкаливающую интенсивность проживания вами этой музыки.

– Все дело в исповедальности, которая, надеюсь, есть в каждом моем исполнении. Это живой и открытый диалог моей души и сердца с сопереживающими в зале. Малый зал филармонии – родной и самый сложный. Камерная музыка требует еще большей исповедальности, чем опера. Поэтому выбор камерного репертуара напрямую связан с тем, что болит в душе и щемит в сердце в данный отрезок жизни. Например, я преклоняюсь перед творчеством Валерия Гаврилина, с Алексеем Гориболем мы исполняли первую «Немецкую тетрадь», которую записали на фирме «Мелодия», в планах осуществить и вторую «Немецкую тетрадь» Гаврилина.

– Как голос чувствовал себя в акустике Малого зала?

– Акустика хорошая, но бывает и лучше. Этот зал гудит, мне было несколько дискомфортно. Просто голос вырос и требует других пространств, поэтому на концерте приходилось прикасаться к звуку по-разному более, чем всегда, но это не отменяло исповедальности. Моя идея исполнителя всегда одна – транслировать музыку с твердым убеждением, что это может быть только так и никак иначе.

– Как солист оперной труппы Михайловского театра вы почувствовали изменения при новом художественном руководстве? Успели уже что-то обсудить с Ильдаром Абдразаковым?

– В Михайловском театре я начал свою певческую карьеру и возвращаюсь сюда с огромным удовольствием, когда появляется возможность. С Ильдаром мы давно не общались. Последний раз выступали вместе в 2018 году в Париже в «Борисе Годунове» с очень хорошим составом. Пока Ильдара не видел, не имел возможности поздравить его и пожелать ему успешного правления, а пожелать хочется. Есть какая-то надежда, хочется верить во что-то светлое.

– Есть ли у вас свое место силы, где черпаете вдохновение?

– Все последние и значимые программы я сделал в Репино, в Доме творчества композиторов. Для меня это святое место! До боли родные и любимые тропинки, которые хранят шаги Шостаковича, Мравинского, Ахмадулиной и других гениев. Коттедж, который я снимаю в последние годы, находится ближе всего к знаменитой «двадцатке» Дмитрия Дмитриевича. Всех слов мира не хватит, чтобы описать мои чувства от пребывания и растворения в этой удивительной атмосфере. «Здесь нет людей… Здесь тишина… Здесь только Бог да я».