Скорбная песнь Апокалипсиса

Концерт Александра Лазарева со светлановским ГАСО в КЗЧ разительно отличался от их же предыдущего совместного выступления двумя неделями раньше в «Зарядье». И вовсе не потому, что здесь была совсем иная программа. Если послушать эти концерты в аудиозаписи, не зная, кто за пультом, едва ли возможно было бы догадаться, что дирижер в обоих случаях один и тот же. На сей раз маэстро обошелся без крайностей, и его интерпретации были вполне конгениальны исполняемым авторам; не взрывая сочинения изнутри, он достигал эффекта, куда более глубокого и всеобъемлющего.

Программу открыли симфоническая картина «Из Апокалипсиса» и «Скорбная песнь» Лядова, исполненные практически attacca, так что их легко можно было принять за единое произведение. Первое поражало воистину апокалиптическим характером и масштабом, второе – глубоким внутренним трагизмом, изливавшимся вполголоса, что только усиливало впечатление. В первом порой отчетливо проступало вагнеровское начало, второе вызывало ассоциации с Брукнером (прежде всего, со знаменитым Adagio Седьмой симфонии, посвященным все тому же Вагнеру). С учетом содержания и общего характера музыки все эти аллюзии были более чем уместными. Да ведь и сам Лядов – ученик Римского-Корсакова – не избежал вагнеровского влияния.

В первом отделении, наряду с Лядовым, исполнялся еще и Концерт для фортепиано с оркестром Скрябина, в котором солировал Борис Березовский. Скрябина я у него прежде не слышал (да, впрочем, он к нему почти и не обращается), и было опасение, что этот композитор предстанет брутальным и тяжеловесным. Опасение не оправдалось, однако и особо яркого впечатления игра мэтра не произвела. Отдельные места звучали по-настоящему хорошо, другие – не слишком внятно, едва ли как бы даже не «по слогам». Порой начинало казаться, что пианист словно бы не играет, а так, скорее, наигрывает. Дирижер и оркестр выглядели в этом произведении гораздо интереснее, нежели солист. Я бы даже сказал, что все это походило не столько на концерт для фортепиано с оркестром, сколько на концерт для оркестра с солирующим фортепиано…

Во втором отделении исполнялись две сюиты из «Дафниса и Хлои» Равеля (в не столь уж распространенной версии с хором). Французская музыка не занимает сколько-нибудь заметного места в репертуаре Лазарева, но Равель у него определенно получился, хотя и звучал порой более размашисто, чем предполагал автор, вызывая ассоциации в диапазоне от «Весны священной» Стравинского до «Половецких плясок» Бородина. Последние, кстати, как раз и прозвучали на бис, став эффектным завершением программы. Это было еще и логично, учитывая участие в концерте Свешниковского хора во главе с Екатериной Антоненко, оказавшегося в итоге не менее важным героем вечера, чем оркестр.

И коль скоро я упомянул «Весну священную», не могу не посетовать, что Лазарев давно не обращался к этому произведению, да и вообще к Стравинскому (последний раз, кажется, четыре года назад, с «Жар-птицей»), одно время занимавшему заметное место в его репертуаре. И странно, что он ни разу не участвовал в концертах цикла «Весь Стравинский», очередной из которых состоялся в КЗЧ день спустя.

Из царства мертвых

«Весь Стравинский» завершил свой четвертый сезон. Позади шестнадцать концертов, еще двенадцать – впереди. В программу нынешнего вошли сочинения 30-х годов, как всегда блестяще представленные автором цикла Ярославом Тимофеевым. В первом отделении прозвучала «Персефона», второе завершила «Симфония псалмов», а между этими шедеврами в качестве своеобразного интермеццо был исполнен куда как менее известный Концерт для камерного оркестра in Es «Дамбартон-Окс».

«Персефону» в каком-то смысле можно считать продолжением «Эдипа», и не только по той причине, что оба произведения базируются на античной мифологии. Между ними порой возникают даже и музыкальные переклички. Наконец, и там и там в числе участников присутствуют не только оркестр, хор и солисты, но также и чтец. Другое дело, что если в «Эдипе» последний выступает в качестве комментатора, то в «Персефоне» декламационной является непосредственно роль титульной героини: произведение создавалось по заказу Иды Рубинштейн, которая была актрисой и танцовщицей, но не певицей. Написанная на французское либретто Андре Жида «Персефона» и исполнялась полностью по-французски, включая декламационную главную роль. Последнее обстоятельство могло бы кого-то и удивить, но голос Татьяны Бурель с ее практически безупречным произношением (актриса какое-то время жила и работала во Франции) звучал подобно музыке, словно солирующий инструмент. И каким же контрастом был французский Егора Семенкова, исполнявшего теноровую партию (единственную сольную в «Персефоне»). Если не знать, на каком языке все это написано, можно было бы подумать, что поет он, к примеру, на древнегреческом… Звучал, впрочем, Семенков вполне даже неплохо, но, помимо фонетической невнятицы, похоже, вообще смутно понимал, о чем поет: его интонации лишь в малой степени соотносились со смыслом пропеваемого текста (русский перевод слушатели видели на титрах).

Весьма любопытно было услышать «Дамбартон-Окс», сыгранный ансамблем из 15 человек. Сочинение создавалось Стравинским по заказу хозяев одноименного поместья и представляет собой своего рода возрождение традиции развлекательной музыки восемнадцатого столетия – в духе, например, моцартовских серенад и дивертисментов. Стравинский, правда, взял за основу вовсе даже Баха, а именно – третий из его Бранденбургских концертов, и нисколько не стеснялся откровенных заимствований. Этот опус, местами явственно предвещающий «Похождения повесы», несколько разрядил атмосферу между двумя партитурами трагедийного характера, доставив слушателям чистое удовольствие.

Федору Леднёву, стоявшему за пультом РНМСО, превосходно удались все три произведения. На высоте были также Хор Свешникова во главе с Екатериной Антоненко и Большой детский хор имени В.С. Попова (художественный руководитель Георгий Журавлев), участвовавшие как в «Персефоне», так и в «Симфонии псалмов».

Опять «Онегин»

Казалось бы, что общего между этими двумя вечерами в КЗЧ и концертным исполнением «Евгения Онегина» в «Зарядье»? Общее, однако же, имелось: важным участником всех трех вечеров был Свешниковский хор. «Онегин» – не слишком-то хоровая опера, но свешниковцам и здесь удалось оказаться в числе главных героев. Они продемонстрировали поистине перфектное качество, немного, правда, удивив в отдельных эпизодах, где возникало ощущение, будто перед нами – музыка духовного характера, вроде той же «Симфонии псалмов»…

Исполнение «Онегина», состоявшееся аккурат в день рождения Петра Ильича, изначально привлекало главным образом именем Надежды Павловой, дебютирующей в партии Татьяны. В нынешнем сезоне у нее это уже вторая проба сил в более крепком репертуаре. Первой была Эльза в «Лоэнгрине», исполненная в декабре в КЗЧ и оказавшаяся все же лишь полуудачей. С Татьяной вышло иначе. Может быть, это и не назовешь совсем уж стопроцентным попаданием, подобным ее Виолетте, где Павлова затмила едва ли не всех ныне существующих исполнительниц. Однако и ее Татьяна производила сильное впечатление – более всего, пожалуй, в последней сцене.

Надо сказать, что и весь кастинг этого вечера оказался исключительно удачным. Это мариинцы Алексей Марков (Онегин) и Екатерина Сергеева (Ольга), Владислав Попов (Гремин) и Светлана Шилова (Няня) из Большого театра, Антон Бочкарев (Трике) и Анастасия Бибичева (Ларина) из «Новой оперы». Особенно хотелось бы выделить геликоновца (а ныне еще и наполовину мариинца) Игоря Морозова в партии Ленского. Он поет ее практически с самого начала карьеры, но ныне его исполнение стало гораздо более выразительным, обогатилось множеством нюансов.

Иван Рудин во главе своего МГСО поначалу, казалось, был озабочен лишь синхронностью звучания солистов и оркестра, в ансамблях первой картины, тем не менее не всегда безупречной. Постепенно, однако, дирижер овладел инициативой, его трактовка – не без воздействия, вероятно, харизмы Павловой – стала более живой и прочувствованной, а звучание оркестра – более качественным.

Заявленное как сугубо концертное, это исполнение на поверку оказалось не совсем таковым. Правда, от полноценного семистейджа, каким было предыдущее обращение к опере Чайковского в «Зарядье», с костюмами и элементами декора, оно все же заметно отличалось, однако и здесь присутствовали мизансцены и элементы актерской игры, у Онегина с Ленским были в руках пистолеты, Ленский падал, Онегин обнимал Татьяну – словом, все как положено.

Аве Мария и Маленький принц

С вокалом был связан и другой концерт в «Зарядье», но также и с органом. Вокально-органные концерты встречаются сегодня не столь часто, как в более давние времена, а уж тем более – с участием молодых певцов. Эта программа называлась «Две стихии: орган и голос», а героинями ее были восходящая звезда «Геликон-оперы» Александра Соколова и титульная органистка зала Лада Лабзина. Программа на первый взгляд казалась несколько пестроватой – что называется, «от Баха до Оффенбаха», – но на деле была достаточно последовательно выстроена по принципу от сложного к простому. Начиналась она, действительно, с Баха, а завершалась – нет, не Оффенбахом, но Гершвином и Таривердиевым. Примерно половину ее составили пьесы сугубо органные, и Лада Лабзина проявила все свое недюжинное мастерство, равно как и лучшие свойства инструмента (главной хранительницей которого является), в сочинениях Баха и Франка. Услышали мы также ее авторскую импровизацию «Снежная королева» (предшествовавшую арии Герды из оперы Сергея Баневича «История Кая и Герды») и, в ее же переложении, Прелюдию из сюиты «Джаз на пуантах» Брубека.

Вокальная часть программы также была достаточно обширной и разнообразной. Особенно интересно было услышать четыре разных «Аве Марии»: Баха – Гуно, Масканьи, Вавилова и Янченко, две из которых, думаю, удивили многих.

У Масканьи в «Сельской чести» есть знаменитое интермеццо, есть и молитва, но вот «Аве Мария» нет. Кто-то, оставшийся неизвестным, придумал наложить стандартный текст молитвы на музыку интермеццо и дописать вокальную партию. Получилось любопытно, хотя и небесспорно.

Что касается «Аве Марии» Владимира Вавилова, то ее вполне можно было бы назвать «Адажио Альбинони-2». Нет, отнюдь не из-за каких-либо музыкальных совпадений. Перед нами – еще одна успешная мистификация, не так уж и давно разоблаченная. Автором этого произведения на протяжении нескольких десятилетий считали Джулио Каччини; его исполняли Ирина Архипова, Ирина Богачева и ряд других выдающихся певиц, включая европейских. Последние, как потом выяснилось, подхватили эстафету у советских коллег, якобы и открывших неведомый шедевр не самого известного композитора. И позднее именно итальянские исследователи установили, что автором на самом-то деле является ленинградский композитор, гитарист и лютнист Владимир Вавилов, которого давно не было в живых. И эта история, пожалуй, покруче первой: там итальянец двадцатого столетия выдал свой опус за творение барочного гения, здесь же под итальянца более чем успешно сработал наш соотечественник…

Александра Соколова, с ее нежным, но вместе с тем достаточно звучным голосом и покоряющей музыкальностью, показала себя, что называется, со всех сторон. Ей прекрасно удавалось в том числе и переключение между различными стилями и вокальными манерами. В ее исполнении (помимо уже упомянутого) прозвучали арии Генделя и Вивальди, «Аллилуйя» Моцарта, Summertime из «Порги и Бесс» Гершвина и, в самом конце, «Маленький принц» – лирический шедевр Таривердиева.

Композитор в ожидании

Микаэлу Таривердиеву в нынешнем году исполнилось бы 95 лет. В преддверии этой даты в БЗК состоялся «Таривердиев-гала», включенный в афишу XIV открытого фестиваля искусств «Дню Победы посвящается…» (худрук Александр Соловьёв). Программу составили таким образом, чтобы в первом отделении представить Таривердиева как серьезного композитора, не чуждого ни барочных аллюзий, ни авангардных техник, а во втором – как автора более популярных сочинений. В итоге, однако, второе отделение проиграло первому буквально по всем статьям.

Начали вечер с органа, которому композитор уделял особое внимание, написав для него целый ряд сочинений, в том числе крупной формы (например, симфонию «Чернобыль»). Жан-Пьер Стайверс (Нидерланды) сыграл органную импровизацию из кинофильма «Старомодная комедия» под названием «Домский собор» и Арию из Концерта № 1 «Кассандра». Затем произошло главное событие вечера – прозвучал Концерт № 2 для скрипки с оркестром, который превосходно сыграл Даниил Коган. И Госкапелла под управлением Валерия Полянского достойно поддержала солиста. Это выдающееся сочинение, к сожалению, звучит чрезвычайно редко, хотя, безусловно, достойно лучшей участи.

Второе отделение открыло произведение, которое я бы назвал междужанровым. Речь о моноопере «Ожидание», написанной вполне демократическим языком, напоминающим подчас те или иные песни композитора. Ее как раз можно услышать не столь уж редко, но нынешнее исполнение оказалось далеко не лучшим. Солистка Госкапеллы Юлия Томина – певица неплохая, но материал ею, похоже, не был в достаточной мере освоен и впет, равно как и отрепетирован с оркестром. Примерно половины столь важного здесь текста у Томиной было почти не разобрать, многое скорее «докладывалось», нежели исполнялось с чувством и пониманием.

Впрочем, пение Томиной в итоге произвело куда более благоприятное впечатление на фоне выступления ее коллеги по Госкапелле Руслана Розыева, исполнившего два знаменитых хита из «Семнадцати мгновений весны», совершенно исказив их характер. У Розыева оба превратились, условно говоря, в нечто среднее между арией Сусанина и пафосной «советской гражданской лирикой». Примерно так же прозвучала и «Память» из телефильма «Ольга Сергеевна». Вообще же приходится не в первый раз констатировать: солисты Госкапеллы – ее «уязвимая пята».

Вероятно, «популярному» Таривердиеву стоило посвятить отдельную программу и пригласить соответствующих певцов. А «серьезному» – уделить больше места.

По течению

Единственным концертом в этом обзоре, никак не пересекавшимся с остальными, стал клавирабенд Арсения Тарасевича-Николаева в МЗК. Этого пианиста за последнее время я часто слышал в ансамблях, где он, как правило, производил хорошее впечатление. А вот воспоминание о его шопеновском клавирабенде в КЗЧ два с половиной года назад осталось не самое лучшее. Нынешний наполовину состоял опять же из Шопена, а наполовину – из Дебюсси. Впечатления оказались пестрыми и неоднозначными.

Шопен был представлен четырьмя балладами. Несколькими месяцами ранее их играл Александр Романовский в КЗЧ, и сравнение в целом вышло в пользу Тарасевича. Если же попытаться обойтись без сравнений, рассматривая лишь вот это конкретное исполнение (что в полной мере едва ли возможно в принципе), то картина выглядела примерно следующим образом. Почти в каждой балладе пианисту лучше всего удавались лирические разделы, где слышались живые, искренние интонации, но как только дело доходило до драматических всплесков, словно бы срабатывал некий внутренний рефлекс: вот здесь должно быть темпераментно и экспрессивно. Эти внезапные вспышки темперамента выглядели нарочито и практически всякий раз походили друг на друга, словно близнецы, притом что сами сочинения весьма различаются по драматургии и образному строю. Хуже всего, что пианист еще и нередко терял контроль над собой, нагнетая динамику и взвинчивая темпы до последних пределов, словно бы речь шла не о балладах Шопена, а об этюдах – его же или даже скорее Листа (каковые, по указанию автора, следует играть «быстро как только возможно» и даже «еще быстрее»). Само понятие «баллада» включает ведь в себя и некое нарративное начало, но пианист, похоже, едва ли ответил бы на вопрос, о чем все это. Раз «оседлав волну», он просто плыл по течению, куда она вынесет…

Не в пример лучше обстояло дело с Дебюсси. Вот здесь уже не возникало сомнений, что исполнитель понимает, о чем эта музыка, умеет передать соответствующее настроение. Правда, его «Бергамасской сюите» подчас несколько не хватало тонкости и многокрасочности. Зато вторая тетрадь «Образов» («Колокольный звон сквозь листву», «Развалины храма при свете луны», «Золотые рыбки») прозвучала почти что безупречно во всех отношениях, да и более импрессионистично.

Вполне удался пианисту Рахманинов, две пьесы которого исполнялись на бис. «Сирень» стала своеобразным продолжением Дебюсси, напомнив, что и Рахманинов был не чужд импрессионизму. Впечатлил и музыкальный момент ми минор (№ 4 из op. 16), продемонстрировавший высокий градус экспрессии, – иногда, впрочем, несколько чрезмерной. Да и этюд Скрябина (op. 65 № 3) был сыгран весьма недурно. Любопытно было бы как-нибудь послушать у него программу, целиком посвященную этим композиторам.