Превратности судьбы

Планировали премьеру последней прокофьевской оперы не на этой сцене. Но в Кировском открестились: в 1948-м на предварительном закрытом показе оперу разнесли в пух и прах. И это страшная история. Работая над оперой, Прокофьев уже не летал на крыльях. Он боялся, искал, как войти в лад со временем и страной, но дамоклов меч все же пал на его голову. В известном Постановлении композитора записали в формалисты, а значит, теперь можно было пропускать мимо ушей, что он там говорит в своей новой музыке. На злосчастном прогоне, да и после, не заметили блистательных страниц оперы, но то, как автор спотыкался и путался, разглядывали под лупой. Поверженный титан для слабых человеков – сладкое зрелище...

Спустя двенадцать лет «Повесть о настоящем человеке» все-таки поставили – в Большом театре, с купюрами и «раздавшуюся» по части пафоса за счет добавленных номеров из кантаты «Александр Невский». Говорят, был успех. Однако с чего бы тогда опус приобрел неслыханную антипопулярность, прописавшись в байках, капустниках, пародиях, откуда и ушли в народ анекдотические цитаты из якобы прокофьевской «Повести»?.. В 1985-м под Аполлоновой квадригой решились на ответ инсинуациям и реанимировали старую постановку в еще более концентрированном ради динамизма виде, но она покинула репертуар скорее прежнего – через год. А еще через два десятилетия Большой объявит, что первым спектаклем, который появится после реконструкции на его обновленной сцене, будет... да, «Повесть о настоящем человеке». Звать на постановку думали Федора Бондарчука, ошеломившего тогда страну жесткой, про бессмысленность Афгана «Девятой ротой». Но ко времени завершения долгостроя идея забылась. А потом пришел Гергиев.

Отмашку на новый подход к «Повести» он дал по случаю 135-летия со дня рождения композитора. С тем, что в Большом не идет ни одна из его победно сияющих на мировом небосклоне опер, не посчитался. Выбрал реликт, публично посетовав на то, что целые поколения выросли, не зная этого сочинения (в подтексте: а знать надо). Но вряд ли можно сбросить со счетов и тот факт, что прочими прокофьевскими операми Гергиев «надирижировался» всласть, а партитуру этой, к тому же купированную, открывал почти четверть века назад. И упустить шанс сделать это еще раз не захотел.

Палка, палка, огуречик — но не вышел человечек

Он изменил рассадку оркестра, отправив духовые и ударные в противоположную часть ямы, – вероятно, так совладать с могучей армадой, перманентно по воле автора рвущейся в бой, было сподручнее. Раскрыл купюры. Даже ту, которая и сегодня вызывает оторопь, – зачин-марш, больше похожий на опереточный галоп (впрочем, через минуту гениально «смодулировавший» в стенания подбитого самолета). Но по итогу сказал очень немного в пользу опуса. И дело не в сыроватом звучании оркестра или в редко когда слаженных вокальных ансамблях. Просто даже он, влюбленный в каждую прокофьевскую ноту, не сумел скрыть музыкально-драматургического изъяна оперы.

В ней изначально не могло быть острой коллизии, потому как ее не предлагала и повесть Полевого. Но нарисовать живых персонажей и прописать их взаимоотношения композитору с редкостным театральным чутьем, казалось бы, что шахматную партию сыграть со школяром. Однако как-то не задавался эксперимент, а «Повесть о настоящем человеке» именно эксперимент. Прокофьев впервые в истории замахнулся на создание оперы про современника, живущего где-то рядом, которого обязательно позовут послушать, что получилось. Возможно, и такая перспектива осложняла задачу композитору, понимавшему, что при встрече они могут не понять друг друга. А потому, ища ключ к обрисовке главного и прочих многочисленных персонажей, Прокофьев обратился к народной песне, впустил в опус пространный жанровый эпизод, наконец поставил себе безумную задачу добиться ясности мелодии и простоты гармоний, не изменяя строю собственной музыкальной речи. В результате опера распалась на две части – с узнаваемым и не вполне узнаваемым Прокофьевым, а ключ так и не был найден. Все как один исполнители в виденном составе предъявляли рельефную фразировку и ясное, осмысленное слово, но персонажи от этого не теряли своей одномерности, – даже Комиссар, который в силу сюжетной значимости (это он повернет жизнь героя в нужном направлении) должен был бы стать харизматичнейшей фигурой. Однако про харизму автор в нотах не написал, а собственной энергетики для создания масштабного образа искусному по части вокала басу Алексею Кулагину не хватило. Композитор и герою недодал в харизме, все больше предлагая изъясняться в интонациях железного партработника. Но в одной сцене благодаря исполнителю Дмитрию Чернову в оперном Маресьеве открылся по-настоящему живой человек – когда затанцевал он (натренированный хореографом Юлианой Малхасянц) на показ врачам лихо, но с затаенным отчаянием и пластичностью только-только отвыкающего от мысли «я инвалид» человека. Отыскать и для других персонажей столь же тонкие нюансы – спектакль мог бы получиться. Но тот, кого пригласили на постановку в качестве режиссера, об искусстве психологического письма слыхом не слыхивал.

Шли бы вы лесом

Сергей Новиков начнет свое повествование на развалинах сооружения, напоминающего Рейхстаг, по которым с энтузиазмом лазают современные дети в ожидании экскурсии. Влетит молодой человек с указкой и – началась собственно история про героя войны Маресьева. Оживающий музейный мир – ход, затертый до дыр, но в предложенной модификации с компанией незакомплексованной детворы он неплохо вошел в контрапункт с галопирующим зачином. Потом угрожающе зарычит басовитая медь и закипит воздушный бой – респект постановщикам, но не просто за эффектность. Они не упустили из виду кинематографическую природу опуса и взяли на вооружение соответствующие средства, включая кинохронику Сталинградской битвы, кадры фильма «Летят журавли», вставив и свое слово в виде мастерского видеоконтента художника Дмитрия Иванченко. В третьем действии команда воссоздала атмосферу лирических военных фильмов (сценограф – Ростислав Протасов). А в финале фокусом-покусом не без киношных хитростей приземлила на сцену маресьевский самолет ЛА-5 в натуральную величину, таким образом закольцевав действие: в эту минуту летное поле превратится в Музей Победы, боевая машина – в его экспонат. Экскурсия закончилась. Занавес? Нет. Режиссер еще предложит послесловие.

Подсказки насчет того, какого свойства оно может быть, имелись с самого начала. Сбитый летчик полз по лесу на фоне кружащей декорации, шепчущей про сменяющиеся часы и дни, но деревья стояли как вкопанные, превращая задуманный динамический финт в бесполезный фантик. В самом «лесу» были вырублены дверные проемы, пригорки ограждены фантазийными перильцами, а у оснований природных вспухлостей разложены кубики для удобства перемещения артистов вверх-вниз. На месте старых боев ради иллюстрации слов героя об убитой медсестричке ее «тело» посадили на коленки, а на аэродроме под чресла командир полка определили венский стул, какой сегодня найдешь на каждой второй кухне или даче... В другом спектакле эти и прочие киксы можно было бы и не заметить. Но здесь постановщики хотели – что хорошо читалось в тщательной детализации происходящего – сделать оперную жизнь максимально достоверной, если не сказать аутентичной, эпохе Великой Отечественной. А потому маленькие неправды в совокупности с режиссерским равнодушием к психологической прорисовке характеров превращали спектакль в одну большую неправду. Венцом этого процесса и стало упомянутое послесловие в трех (!) частях.

А теперь – ура!

В заключительном эпизоде режиссер вдохновлялся историей про то, как когда-то Алексей Петрович Маресьев, посмеиваясь, жаловался Борису Полевому, что, мол, теперь, после выхода книги, имеются побочные действия славы: не этот, так другой сорванец все норовит задрать ему штанину и пощупать протез. Также поступит и один из юных экскурсантов. Режиссера не смутило, что на дворе XXI век, где подобные конструкции никому в голову не придет воспринимать как диковину. Однако для разрядки пафоса, накрывшего сцену в предыдущих эпизодах, – годилось.

За пафос были «новость» о том, что история летчика Маресьева стала нематериальным памятником мужеству и стойкости бойцов Красной армии, и прочтенный-показанный текст, который, как следовало из оного, произнес в Нюрнберге Геринг. Вот выдержки из него: «Я говорю не о числе пушек, самолетов и танков. Это мы приблизительно знали...  Я говорю о людях, а русский человек всегда был загадкой для иностранца. Наполеон тоже его не понял. Мы лишь повторили ошибку Наполеона». Красиво! Но в нюрнбергских стенограммах этого пассажа из воспоминаний Бориса Полевого нет. На деле подсудимый Геринг, как лев, сражался за Германию и фюрера: никаких реверансов главному победителю, много обвинений в адрес наших союзников и интересные подробности насчет собственных (которые стоит прочитать уже потому, что в них – точное предсказание того, каким станет сегодняшний мир).

Если бы режиссер захотел настоящей актуальности в своем спектакле, он бы не проглядел подлинный нюрнбергский документ. И не залил бы постановку патриотической патокой. Хотя, если припомнить предыдущую габтовскую работу Новикова, «Семёна Котко», это было неизбежно: производство подобных субстанций определенно конек постановщика. 

Фото -Дамир Юсупов