Бертман не был бы Бертманом, если бы и на этот раз не взялся перечитывать классику по-своему. В данном случае первую страницу он открыл в момент, когда в пику канонической версии Римского-Корсакова и Глазунова уже вовсю звучало: не про то хотел писать Бородин! А про что? «Собрание» из 11 номеров без окончательного плана их расстановки, которое автор оставил потомкам, открывало пространство для домысливаний необъятное. Новые изыскания музыковедов плюс собственный взгляд режиссера на предмет – так появилась геликоновская редакция оперы. В 2011-м ее представили публике в концертном исполнении. Через четыре года она должна была обрести голос в сценической постановке «Князя Игоря» на открытии кардинально обновленного «Геликона». Но осуществить замысел получилось только сейчас.

Мастерства, которое явил театральный оркестр под управлением Валерия Кирьянова, было в достатке: гибкие линии, хорошо простроенное многоголосие, отточенные инструментальные соло... Но – прощай, героика и эпика! Из вдвое ужатой увертюры исчезнет картина битвы с половцами, купируют ту арию плененного Игоря, где он мысленно зовет русских князей к единению пред лицом врага. Не увидим мы его побега и не услышим кровожадный ответ на то половецких ханов: идем жечь Русь. И даже финал по части законного и совершенно здорового патриотического пафоса представится скомканным. Уже и отплачет Ярославна, и встретит мужа, и трусишки Ерошка со Скулой отзвонят в колокол, созвав народ на праздник, – но захочется постановщикам «подглядеть», что там у половцев (а там широкомасштабная свадьба Владимира с Кончаковной и буйные пляски). После чего на пять минут они вернутся домой, чтобы «включить» родную опере по языку Вторую симфонию Бородина, окинуть горделивым взглядом отеческие просторы и наконец сделать заявление о том, про что же сделан спектакль.

Оно удивит, прозвучав не совсем по-геликоновски. Но до того публике предъявят все, что абсолютно типично для этого театра. Во первых строках – переинтонированые образы и сюжетные коллизии трех модификаций. Объяснимая – это когда крещеный половец Овлур, склоняющий Игоря в радениях о русских единоверцах к побегу, превращается в просто исполнителя плана Кончака – по-хитрому убрать князя из стана, чтобы не мешал союзу детей. Считай, побега не было, а значит, забудьте и про его обстоятельства. Необъяснимая модификация – это подселение в спектакль в качестве иллюстрации к паре строк кончаковского монолога вездесущей, капризной, бесцеремонно дергающей хана (ну когда ж мне в шатер с красавчиком-русичем?) «подарочной» невольницы. Третий вариант, коснувшийся истории с оперными влюбленными, – из смешных. Не успеет тяжелораненый Владимир Игоревич прийти в сознание и впервые открыть глаза, как уже зальется про негу в крови, параллельно пытая свою визави насчет ответных чувств. Тут определенно не обошлось без участия инфернальных сил: недаром Кончаковна столько раз припадала к половецким идолам-божкам, пока лада лежал полумертвым телом (каким образом это тело участвовало в свиданиях, упоминаемых в либретто, – загадка). И еще раз про любовь. Не бывает такой, какую изобразила тяжелым бабьим голосом, напрочь лишенным романтического флера, Ирина Рейнард. Ни на йоту не поверишь и предмету ее вожделения – уже потому, что слишком много у него, то есть у тенора Сергея Абабкина, вокальных проблем.

На другом полюсе из предъявленного геликоновцами – то, где эффектность дружит с логикой и чувством меры. Здесь тон задавали верные сподвижники Бертмана – художники Игорь Нежный и Татьяна Тулубьева. В изображении русского мира они прошли по грани между свежестью и привычным, не нарушив равновесия, а пышный в представлении большинства половецкий мир перевели на впечатляющий язык символов: сети, три идола, которые в какой-то момент засветятся золотыми тельцами, рулоны ковров у подножия одного из истуканов, по первости выглядящие кусками жертвенного мяса. В двух эпизодах набрали хорошую высоту режиссеры – когда умно повеселились, заставив под занавес ушлых скоморохов Скулу с Ерошкой стянуть парики и виновато посмотреть в зал: ну простите вы нас, иноагентов, и когда по-новому отделали образ Галицкого, превратив пустого дебошира во властолюбца шекспировского размаха. Впрочем, не уточнив, к чему в спектакле этот брильянт в роскошном исполнении Дмитрия Скорикова, а также не придумав, в каких красках изобразить героев, чтобы те не померкли рядом с ним. В итоге Ярославна сумела вырваться из тени благодаря стараниям исполнительницы партии Юлии Ситниковой, которая вокально была волевой кремень и духовная сила (жаль, слова «ела» немилосердно). Но Игорь вышел персонажем пресным, проигрывающим в масштабе Кончаку – Михаилу Гужову и никак не обещающим тех побед, которые совершит его исторический прототип после плена. Дело не только в том, что партия баритону Константину Бржинскому не по голосу. Бледность этому Игорю сообщила геликоновская редакция партитуры, в которой будто ластиком прошлись по образу, поумерив его объемность и героические проявления. Однако в финале огорчительное обстоятельство, как и саму редакцию партитуры, режиссеры Дмитрий Бертман и Илья Ильин почти оправдают.

Аргументы собирались загодя. Уже по тому, как в прологе двигался хор, было ясно: нет согласия в княжестве Игоря. Одни подтягивались к его шурину Галицкому, другие – к наследнику Владимиру. Но уже перед самым походом Игорь даст понять (народу и публике), в кого надо верить. Не во Владимира, которого он едва замечает, и тем более не в смутьяна Галицкого. А в дитятю – безымянного сыночка, на которого он водрузит шлем пока еще не по размеру и вознесет на плечи воинов, чтоб все видели: вот кто защитит, когда придет время. Вокруг этого придуманного геликоновцами кутенка закрутится целая история про то, как Галицкий будет приручать его к себе, – на первый взгляд затем, что убьют Игоря, убьют его старшего сына, можно будет править «регентом» при малолетнем князе. Но в спектакле говорили о другом. В минуту, когда посреди финального ликования появится меж стен путивльских храмов этот княжонок на детской лошадке, зальет его с театральных небес свет с проступающим образом Георгия Победоносца, указав: дитя – он и есть. А на чью сторону встанет святой, за тем будет и верх. Хлопоты Галицкого – об этом. Спектакль – тоже. Причем хотели того постановщики или нет, их неприкрытая отсылка к известному противостоянию обретет дополнительную остроту, если вспомнить, что под покровительством Георгия Победоносца «ходят» (согласно  символам на гербах) Россия, Москва и – Киевская область. Но чего Дмитрий Бертман и Илья Ильин хотели наверняка, так это напомнить, куда обращать глаза в минуты больших испытаний. При таком коленкоре герою довольно было пройти по своему оперному пути безупречным по части душевных качеств (что в спектакле вполне получилось). А дальше – управится. 

Фото - Ирина Шымчак