– В вашем выборе героев для бесед в «Энигме» существует долгосрочный план, строгая концепция или имена персон подсказывает сама жизнь?

– Это происходит по-разному. Например, не так давно мне довелось побывать в Белграде на великолепном фестивале Belgrade Dance Festival, куда меня пригласила балерина Ая Юнг. До того момента я думала, что вряд ли отправилась бы в Белград узнавать о том, что происходит в мире современного танца, хотя прекрасно понимаю, что мы однобоко информированы и ограничены своими представлениями и предрассудками. Я не поверила своим глазам, когда за пять дней увидела столько всего невероятного, что существует сегодня в современном танце! Ая Юнг открыла для меня целый мир. Если руководитель фестиваля делает только то, что нравится ему одному, то тогда трудно представить мировую систему координат, а если он нацелен показать более широкую палитру, быть объективным, надо обязательно включать в программу даже то, что тебе не очень нравится, но без чего не понять всех сложностей и разнообразия современного мира.

Я не раздумывая пригласила принять участие в передаче молодого дирижера Степана Армасаря, который с сентября вступит в должность ассистента Клауса Мякеля в амстердамском оркестре Консертгебау. У Степана есть такие музыкантские качества, которых нет у Мякеля, и наоборот, поскольку они выходцы из разных систем образования. Мне будет очень интересно наблюдать за развитием его дирижерской карьеры. Мой большой друг маэстро Даниэль Баренбойм, с которым тоже были сделаны три серии «Энигмы», часто кого-нибудь рекомендует, когда мы собираемся вместе. Когда-то и бесконечно любимый Марис Янсонс подсказывал мне прекрасные идеи. Он в свое время сам позвонил Риккардо Мути с просьбой встретиться со мной. А надо помнить, что Мути не давал телевизионных интервью после 2010 года. Так вот, Марис позвонил ему лично, сказав: «Риккардо, ты никогда не пожалеешь». И интервью с Мути благополучно состоялось.

– Сколько телевизионных портретов вам удалось создать за минувшее десятилетие?

– За десять лет существования «Энигмы» в этой передаче снялись около трехсот самых топовых героев. Мы пишем, по сути, энциклопедию современной исполнительской жизни, но не только, поскольку среди героев были и композиторы, как София Губайдулина, и режиссеры, и топ-менеджеры, и многие другие.

– Кто из режиссеров были вашими визави в кадре?

– Каждые три года мы встречаемся с Митей Черняковым, на очереди – третья беседа с ним, которую я запланировала. Его вклад в продвижение русских опер за рубежом беспрецедентен. Его постановка «Юлия Цезаря в Египте» Генделя, на мой взгляд, – лучшая оперная премьера Зальцбургского фестиваля прошлого года, а две его «Ифигении» Глюка стали лучшими на позапрошлом фестивале в Экс-ан-Провансе. Дальше были его невероятные «Орлеанская дева» Чайковского в Амстердаме и «Мертвый город» Корнгольда в Цюрихской опере. А какой необыкновенной получилась его «Русалка» с Асмик Григорян в неаполитанском «Сан-Карло»! Творчество этого нашего современника является мостом, связывающим два мира. Из режиссеров был еще Василий Бархатов, Барри Коски, беседа с которым тоже вылилась в две серии, и я с ним, вероятнее всего, снова поговорю, он много работает в Зальцбурге, Мюнхене. За минувший год выпустил три русских оперы – «Ночь перед Рождеством» Римского-Корсакова, «Нос» и «Леди Макбет Мценского уезда» Шостаковича, где Дмитрий Ульянов (с ним я тоже делала «Энигму»), исполнил партию Бориса Тимофеевича. Из последних героев у меня были Бобан и Марко Марковичи – балканские цыгане, лидеры балканского духового оркестра, которые записывали музыку ко всем фильмам Эмира Кустурицы. Горан Брегович сотрудничал только в трех его фильмах – «Время цыган», «Аризонская мечта» и «Андерграунд», а все остальные фильмы делали Марковичи. Передача с Марковичами выйдет в следующем сезоне. Минувшим сезоном 2025-2026 я очень довольна. Все герои были мощные – не могу сказать, что среди них кто-то слабее или сильнее.

– Как поступаете в тех случаях, когда разговор с героем был долгим и интересным, а передача длится всего тридцать девять минут?

– Да, бывают большие интервью, которые невозможно свернуть в одну передачу. Я говорю о таких героях, как, например, итальянский баритон Лео Нуччи или композитор Владимир Мартынов, с которыми были выпущены двухсерийные передачи. Разговоры с ними были настолько интересные и глубокие, что становилось очевидно: их не втиснуть в 39 минут. Или вот со шведским дирижером Гербертом Блумстедтом, которому в следующем году исполнится 100 лет, пришлось встречаться дважды, и каждый раз это были двухчасовые беседы. Жизнь личностей такого масштаба и возраста нельзя утрамбовать в одну серию. И Лео Нуччи, которому 84 года, – грандиозная личность. Чем все эти могикане меня поразили, так это тем, что показали пример жизни, в которой они никуда не торопились. Лео Нуччи шесть лет пел одни вокализы и лишь в тридцать вышел на сцену, зато может хорошо петь и в свои восемьдесят четыре. А ведь индустрия сегодняшнего музыкального бизнеса принуждает все делать скорей, быстрей, все надо успеть, люди разрываются. Есть, к сожалению, много примеров, когда музыканты очень талантливые, но уже очень растрепанные, расплесканные, – такое всегда грустно наблюдать.

– С Владимиром Мартыновым, автором нашумевшего труда «Конец времени композиторов», вы говорили в год его восьмидесятилетия.

– Да, но так просто совпало, потому что если бы ему было семьдесят девять или восемьдесят один, передача о нем не утратила бы актуальности, это был бы человек ровно того же масштаба. Дирижера Фабио Луизи мне совесть не позволила задерживать дольше, зная о его занятости, поэтому передача получилась в одной серии, хотя он такой бездонный и тоже никогда и никуда не торопился!.. Сегодня, когда мир оказался в очень нехороших вибрациях, этот дирижер вполне мог бы и не согласиться давать интервью, но и он, и другие, напротив, с огромным удовольствием соглашались на встречу и готовы на следующие. Маэстро Фабио Луизи удивил меня своей откровенностью, разговор с ним тоже был продолжительный. Ведь ограниченность наших знаний о человеке – в том, что мы не задумываемся о мотивах его поступков, нам кажется, что каждый карьерный шаг решает все и ради него можно сделать все. Фабио отказался становиться главным дирижером в Метрополитен-опере (после ухода с этого поста Джеймса Левайна), проработав там приглашенным дирижером одиннадцать лет. Он ушел на год раньше и как руководитель Цюрихской оперы, потому что ее главный режиссер очень хотел поставить «Кольцо», а Фабио считал, что сцена Цюрихской оперы слишком мала для Вагнера, и сказал: «Хорошо, ты ставь, а я уйду на год раньше». Такие поступки характеризуют человека с хорошей стороны, демонстрируя его внутреннюю позицию, и я понимаю, что в таких встречах имею дело с людьми очень высокой планки, сумевшими пройти через многие испытания.

– С вашими героями вы как будто сами проходите новые университеты и даете пройти их и зрителям. Чему они вас учат?

– В беседах с такими героями, как Блумстедт, Мути, Мартынов, Нуччи, Луизи, я вывела для себя формулу долгожительства в искусстве: все это люди, которые не спешили. Я призываю всех музыкантов не торопиться и все-таки созреть, чтобы сформировалось собственное мнение, с которым можно выходить на сцену. Организуя наши детские конкурсы, мы выбираем победителей за потенциал, когда уже видно, кто этим будет жить, а кто – выпендриваться. Блумстедт дирижировал Седьмую симфонию Брукнера в 99 лет. Только вдумайтесь – 99 лет! Его вывезли в зал на каталке, подняли на специальном подиуме, но когда оркестр зазвучал, всем было ясно, что он не «самоигральный», – им управлял дирижер, и этот оркестр был настолько прозрачен и тонок!.. Все вибрации совпали – публики и музыкантов, все были в бесконечно длящемся восторге…

– С кем еще мечтаете встретиться?

– Марта Аргерих интересует меня до сих пор, но она очень не любит давать интервью, очень неусидчивый человек. Когда ее дочь снимала фильм о своей матери, то рассказывала, что больше десяти минут Марта не выдерживала, что это была мука. Мария Жоао Пиреш мне тоже очень интересна, тем более что она официально ушла со сцены, – я должна обязательно записать интервью с ней. Я была под сильнейшим впечатлением от разговора с Лизой Леонской. В Берлине она играла три последние сонаты Шуберта, и в моменты длиннот я желала только одного: чтобы они не заканчивались.

– С пианистом Григорием Соколовым не пытались поговорить?

– Григорий Соколов не дает никаких интервью на протяжении вот уже пятнадцати лет. О нем снимали фильм – фильм с героем, но без героя, о нем без него. Помню, мы с Леонидом Евгеньевичем Гаккелем подходили к нему, когда Соколов еще играл в Петербурге, и он ответил нам, что все, о чем хочет сказать, говорит музыкой, и это тоже позиция. Он очень выверенно относится к своим силам, у него ясное понимание того, что ему этого достаточно. Пустых страниц славы ему не надо.

– Если учесть, что вы занимаетесь международным телевизионным конкурсом юных музыкантов «Щелкунчик», то становится понятно, что вы видите судьбу музыкантов от рождения до зенита славы. Какую роль этот конкурс играет сегодня?

– Конкурса, подобного «Щелкунчику», в мире нет – это конкурс смелых, храбрых детей. Достаточно послушать 10-летнего Эмира Закариа, который мне напомнил маленького Аркадия Володося. Он играет так, что дух захватывает. Этих детей никто не настраивает, они сами такие появляются откуда-то. Поэтому мы стараемся не детям открывать этот мир, а миру – этих детей. Мир музыкантов единый, музыкант сегодня, да и всегда – это «национальность», которая превыше любых границ.

Фото из личного архива Ирины Никитиной