– После дебюта в партии Энн Трулав в «Похождениях повесы» Стравинского в Пермской опере вы спели много других партий?

– Я спела много всего в минувшем сезоне: Розину в «Севильском цирюльнике» Россини, Фею в «Золушке» Массне, Анхен в «Вольном стрелке» Вебера, Серпину в «Служанке-госпоже» Перголези. Марфа в «Царской невесте» стала моей третьей премьерой в сезоне, не считая репертуарных вводов. Год оказался очень продуктивным на новые роли. Всего же за время работы в Перми я подготовила восемнадцать ролей. «Царская невеста» под конец сезона потребовала от всех нас мощной мобилизации сил. Честно говоря, работали уже не последнем издыхании.

– Много было претенденток на партию Марфы?

– У нас образовалось три состава и на Марфу, и на Любашу. Я была счастлива оказаться рядом с Надеждой Павловой и Ириной Байковой.

– Вы, Надежда Павлова и Ирина Байкова – три настолько разные человеческие и исполнительские индивидуальности, что и спектакли с вашим участием должны были получиться абсолютно разными.

– Да, это так, об этом даже режиссер говорил. Мы разные и по голосу, и по характерам, мы и работали по-разному. Андрей Прикотенко предложил, на мой взгляд, очень свежее прочтение. Мы привыкли к Марфе как к лирической, голубой героине. У Андрея же Марфа – волевая, в финале понятно, что она становится мученицей. На заднем плане сцены появляется икона, с которой Марфа как бы соединяется, а до этого ложится на стол как распятая – русская великомученица. Поначалу нам было сложно относиться к Марфе не как к лирической героине, к какой мы с детства привыкли и какой музыка ее предполагает. Марфа предстает в ином смысловом контексте героиней с колоссальной волей. У всех великомучеников ведь ужасные судьбы, они являют образцы духовной стойкости, Андрей именно так увидел этот образ и хотел, чтобы мы пронесли его от начала до конца в его спектакле. Эта роль получилась на преодоление.

– Такая концепция, впрочем, вполне логичная, лежащая на поверхности, ибо короткий путь страданий Марфы – путь страстотерпицы. Хотя в музыке образ Марфы, действительно, как будто ограничен в средствах, несколько однобок даже, в отличие от ее соперницы Любаши. Что сделал режиссер, чтобы раскрыть драматизм роли Марфы?

– …причем уже в первой лирической арии, где она рассказывает о райском саде и прогулках с Ваней Лыковым. Я вижу свою героиню как девушку, у которой все есть, она на волоске от семейного счастья, все в жизни хорошо, а здесь, в этой постановке, Иван Грозный Марфе интересен! В сцене первого выхода Марфы с Дуняшей и девушками все готовятся к смотру невест. С Иваном она счастлива, но и с царем было бы интересно и любопытно познакомиться. Для нее это, наверное, путь к лучшей жизни, и поначалу нам было сложно это принять.

– Это вчитано Андреем? В исторических хрониках слишком мало описаний характера Марфы Собакиной, тем более как духовно сильной личности.

– Да, но такой ее захотел увидеть режиссер. С милым рай, конечно, и в шалаше, но кто там у нас в небе? Журавль, который тоже интересен. Мы же все стремимся к лучшему в жизни.

– Наверное, да, но только вряд ли в случае с Иваном Грозным, или таким образом нам показали, как муха хочет остаться живой, оказавшись в паутине?

– В спектакле царь представлен чуть ли не как секс-символ эпохи – все девушки на смотринах хотят стать его избранницей. Женщин привлекает власть, как говорил нам Андрей на репетициях. Для нас было сложно это понять и переварить, но этот ракурс оказался, конечно, очень интересным. Персонаж получался как будто отчасти перевертышем.

– Фигура Грозного чаще, чем положено в либретто, присутствует в спектакле?

– Он мелькнул однажды, но в воздухе витало настроение, что все хотят за царя, мечтая о лучшей жизни.

– Это хотение, вероятно, было помножено на страх.

– Привлекательность Грозному добавляет, безусловно, власть. Он – царь Иван Грозный, Иван властный, от которого женщины без ума. Мне такое прочтение кажется интересным.

– В костюмах сохранен историзм?

– Костюмы наполовину исторические, то есть на нас были кокошники, длинные косы, но и пиджаки тоже были. Ольга Шаишмелашвили создала потрясающие костюмы, расшитые вручную нашими мастерицами. Все в них очень яркое.

– Марфа в этой версии хотя бы блондинка?

– Нет, брюнетка, как и остальные Марфы, а вот среди Любаш есть и блондинка, при этом на Марфе военные ботинки, что дает основание считать ее немного хулиганкой.

– Значит, все актуальные интересы в постановке учтены. А Любаша получилась при таком раскладе сил, вероятно, тоже нетипичной, потому что стремится не к недосягаемому Грозному, а к родному Грязному? Рядом с такой расчетливой «карьеристкой» Марфой она, пожалуй, даже и бледнеет.

– Да, и в этом заключается смысл борьбы Любаши за свое счастье. Андрей дал нам понять, что сильная женщина привлекает мужчин через волю. Мы с ним спорили и вздорили на эту тему, но он настаивал именно на таком раскладе сил. А еще он однажды сказал мне, что человек без воли не мог стать великомучеником.

– Судя по всему, режиссер искал какое-то сильнодействующее средство, чтобы динамизировать образ Марфы, привести ее в движение. У Римского-Корсакова она фактически сразу подобна прекрасному видению, чему-то бесплотному, не на земле живущему. Она сразу жертва.

– Зацепиться не за что, да, поэтому я отчасти соглашусь с режиссером. Когда я изучала роль, мне показалось, что в реальной истории Марфа более интересна, чем в опере, если, конечно, не считать сцены сумасшествия. У Марфы бесконечной красоты лирическая музыка – вся парящая, недосягаемая, как будто земной жизни у нее нет. В финале, в четвертой картине перед сценой сумасшествия, Марфа в нашем спектакле пытается доказать, что она не сошла с ума, борется до последнего момента.

– Но хотя бы отравили ее по писаному?

– Да, тут все по либретто – Любаша руками Грязного, все традиционно. В нашей постановке Грязной думает, что Марфа в него влюбляется с того момента, как выпила зелье, и Андрей так поставил, что это отчетливо читается, и зритель до последнего не понимает, отравлена она или влюблена. Марфа в помешательстве перестает понимать, где Лыков, где Грязной, путает их. Я такого не видела ни в одной постановке.

– Кто ваша любимая Марфа из оперных певиц?

– Галина Ковалева. Хотя я считаю, что партия Марфы написана для крепкого голоса, к тому же ее оркестровка очень плотная, много средней тесситуры. И Галина Вишневская тоже пела Марфу. Мы с моим вокальным педагогом и коучем Медеей Ясониди очень много работали, искали новые краски, может быть, даже и новый голос, поскольку партия того требовала. Хотя традиционно, конечно, Марфу поют лирико-колоратурные сопрано. Многие говорили мне, что у меня голос изменился в процесс работы над этой ролью. Для меня это стало абсолютным вызовом. Все было как будто по-новому: другие технические приемы, звук, задачи. Я, как учившаяся в Европе, исполнявшая до последнего момента преимущественно западную музыку, могу сказать, что русская музыка – самое сложное, что я пела. Анна Нетребко в одном из интервью на вопрос, почему не берется за Татьяну, ответила, что это самое сложное, что есть. Тогда я не совсем понимала, что она имела в виду, а сейчас поняла.

– Для меня Анна Нетребко – идеальная Марфа, которую я когда-либо слушал. Значит, не для красного словца многие говорят о сложностях русской оперной музыки? Может быть, она действительно неудобно написана?

– Для того чтобы мне стало удобнее петь Марфу, Медея просила меня думать во время пения не по-русски, а по-итальянски. Русский репертуар, действительно, требует определенной крепости голоса. Очень немного партий в операх написано для легких голосов. Марфа – пограничная история, потому что в ней требуется физическая стойкость, выносливость, сила. Русскую музыку петь физически сложно, в ней много кантилены, протяжности, бесконечного дыхания и фразировка другая. В западной музыке фраза строится по-другому: начинаешь фразу в одной динамике, потом расширяешь и сужаешь. А в русской музыке все как будто одним звуком, в одном наполнении, нигде нельзя «сдуваться». Если сравнить с физическими упражнениями, где есть кардионагрузка, а есть «железки», так вот: для меня русская музыка – это «железки». Это серьезный физический труд, поэтому русская музыка не для каждого.

– Кроме Марфы в русском репертуаре что-то еще появилось?

– Пока нет, но все будет зависеть от предложений театра. Я только Бригитту в «Иоланте» пела. Для меня Марфа – это старт, импульс к новому развитию, потому что в будущем это тот репертуар, в направлении которого я двигаюсь. Для меня Марфа – как окно из Европы. Моя история вообще связана с тем, что я и уехала учиться за границу потому, что мне даже Ирина Петровна Богачева, у которой я училась, внушала, что русская музыка не для меня, – недостаточно объема для нее. Но все равно возвращаюсь к истокам, нельзя убежать от себя.

– У вас богатый голос, который и позволил вернуться.

– Я считаю, что это во многом – заслуга моего педагога Медеи, она помогла мне сотворить мою Марфу. Я слушаю свои записи двухлетней давности – голос был совершенно другой.

– Когда пели Энн Трулав, чувствовали какие-то русские гены в музыке Стравинского?

– Нет, для меня Стравинский – абсолютно европейская музыка, супертонкая, очень деликатная. Для меня западная музыка – это как бежать по беговой дорожке, она мне понятна, голос к ней расположен. Может быть, в этом сказываются мои немецкие корни? Для мня немецкий и французский языки – самые удобные для пения. Немецкий как родной. А русский – язык, над которым приходится попотеть. Причем русская музыка сложна не только для зарубежных, но и для наших певцов.

Фотограф Никита Чунтомов