– Я помню ваши выступления на XVII Конкурсе Чайковского, оставившие очень яркие впечатления. С тех пор многое у вас изменилось, как вам кажется?

– Надеюсь, у меня прибавилось «музыкального мозга» и человеческого опыта. Во всяком случае, как музыкант я стала чувствовать себя сильнее.

– Поток концертной жизни, возникший после конкурса, стал осуществлением мечты или обернулся проблемой?

– До Конкурса Чайковского концертной жизни практически не было, за исключением случайных выступлений. Сейчас график довольно постоянный, хотя, как у любого музыканта, бывают периоды «то густо, то пусто». В целом изменения довольно серьезные, я к ним до сих пор пристраиваюсь и пока не знаю, когда концерты войдут в налаженную и предсказуемую колею.

– Как справляетесь с потоком?

– Октябрь получился сумасшедшим. Я немного погорячилась, согласившись на большое количество концертов, но стараюсь справляться. Интенсивная концертная жизнь влияет не только на меня, но и на моих родных. Происходит постоянный поиск равновесия, эквилибриума. Возможно, когда я испробую все варианты – и сидеть дома по полгода, и играть по пятнадцать концертов в месяц, мне все будет понятно. Но сейчас почему-то кажется, что жизнь продолжит оставаться очень изобретательной.

– Встречи с разными оркестрами для вас являются вызовом? Ведь это всегда новые люди, новые нравы и энергии.

– Я человек, которому нравится выходить к большому количеству людей, то есть к оркестру, и пытаться заразить их своими идеями. Все откликаются, конечно, по-разному, но мне всегда это нравится. Другой вопрос, как коммуницировать на должном уровне, поскольку первый импульс исходит обычно от меня. И какой я импульс дам, такой ответ и получу, а чтобы услышать ответ, который мне бы хотелось, я должна быть в форме и знать, что хочу сказать. Это не всегда получается, есть над чем работать. Важно и то, какой контакт сложится с дирижером.

– Сейчас в ваших планах преобладает сотрудничество с российскими оркестрами?

– Да, зарубежные иногда возникают, но с ними сегодня все очень сложно.

– Четвертого октября вы выступали с АСО Санкт-Петербургской филармонии. Как прошло это испытание?

– А это не было испытанием, потому что я несколько раз играла с этим оркестром и жду новых встреч с большой радостью. У нас возникло вполне симпатичное сотрудничество, во всяком случае, для меня – точно. Надеюсь, что и для оркестра. Первая скрипка Александр Зиновьевич Шустин сказал мне: «Вы у нас уже постоянный клиент». Я люблю Большой зал Петербургской филармонии, в нем чувствуется энергетика.

– Вы исполняли Виолончельный концерт Дворжака, который в последние сезоны здесь стали почему-то реже играть. Чем вам дорого это произведение?

– В музыке Дворжака царит славянский дух, который мне близок, и, как натура романтическая, я чувствую себя в нем очень подъемно, особенно на кульминациях тутти. В Большом зале филармонии всегда сильно ощущается физическая сторона звука – мощные вибрации со всех сторон. Меня беспокоит, что Концерт Дворжака, будучи одним из самых репертуарных, оброс, как и Первый концерт Чайковского, клише, «замылился». Я стараюсь играть его не «как привычно» и одновременно не соскальзывать в противоречие ради противоречия. Этот концерт отнюдь не юношеский, и мне кажется, лет через двадцать-тридцать я буду играть его иначе.

– Вы относитесь к поколению зумеров?

– Да, но думаю, что все же более старомодна, чем многие мои ровесники.

– Старомодна? В одном из интервью я прочел, что вы не прочь послушать рок-группы.

– Да. Удовольствие можно получать от разной музыки.

– Как на классического музыканта может влиять творчество Muse, Radiohead, Rammstein?

– Признаться, я все же маловато знаю такой музыки. У меня есть друзья, которые хорошо осведомлены в ней, и я прошу их советовать мне, что послушать. Под «неклассическую» музыку можно отдохнуть, поднять себе настроение, иногда создать определенную атмосферу, в которой нуждаешься. Любая музыка – про состояния, а они, как известно, бывают разные.

– Теперь о вашем участии в Конкурсе имени королевы Елизаветы. Как все прошло?

– Все было настолько гладко, насколько могло быть, всем участникам конкурса оказывалась невероятно теплая поддержка. Но до поездки в Брюссель было немало неопределенностей. Визы сейчас выдают только в экстренных случаях. Однако мне повезло, и когда я прилетела на место событий, начались приятные конкурсные хлопоты без единой проблемы. При этом сам конкурс не был обычным, хотя бы из-за его протяженности.

– Кто запомнился из членов жюри?

– Среди членов жюри был, например, тот, для кого Кайя Саариахо в свое время сочинила пьесу, ставшую обязательной частью конкурсной программы. Это Ансси Картунен. Он выложил видео с комментариями, в частности об истории создания произведения, и дал, по сути, мастер-класс по его интерпретации. Это оказалось важной помощью в подготовке.

– И повлияло на качество исполнения?

– Конечно, ведь когда тебе рассказывают, из каких интонаций и отсылок на какие произведения составлена пьеса, это изменяет твой взгляд исполнителя. Да я сама просто и не смогла бы обнаружить все интонационные связи, на которых построен опус Саариахо.

– Можно приоткрыть эти связи?

– Эта пьеса – колыбельная на смерть их общего друга, композитора Оливера Кнуссена. После его ухода Кайя была глубоко опечалена и решила написать музыкальное прощание. В нем – монограмма с зашифрованной фамилией Saariaho из «Тарантеллы» Кнуссена, написанной им к дню рождения Кайи, и цитаты из его собственной колыбельной, которую он сочинил для своей дочери. Два этих интонационных ядра и чередуются в опусе.

– С наследием Кайи Саариахо вы столкнулись впервые?

– Да, но уверена, что в какой-то момент обязательно продолжу знакомство с ним. С новой музыкой я пока знакома мало, мне это направление необходимо развивать, постепенно буду в него «въезжать».

– Насколько сложно для вас «въезжать» в современную нотацию?

– Все зависит от самой нотации. Бывает логичная, а бывает такая, что кажется, будто автор просто хотел написать побольше знаков. Или – обилие указаний, которые можно было бы, наверное, и опустить, и ничего бы не изменилось. Вот тогда у исполнителя возникает много вопросов. У Кайи нотация крайне лаконичная. Есть несколько значков, условно говоря, которые ты должен научиться читать и использовать. И всё. Несколько лет назад на VIVACELLO я играла концерт с электроникой, и там мы даже с видео работали, под клик, со счетом. Но бывают такие композиторы, как Леонид Десятников, который пользуется классической нотацией, не изобретая никакой особой и оставаясь абсолютно современным.

– У Леонида Аркадьевича не так много музыки, написанной специально для виолончели.

– На Конкурсе королевы Елизаветы я планировала играть его «Вариации на обретение жилица», и с большим удовольствием, но из двух предложенных мною программ выбрали вторую, без «Вариаций».

– Играли ли вы их где-то в других местах?

– Да, на Всероссийском конкурсе четыре года назад и на нескольких концертах. Эта пьеса в моем репертуаре надолго, она одна из любимых больших пьес. Пока у Леонида Десятникова больше ничего нет для виолончели, но кто знает…

– Вы сейчас на пути формирования своего стиля. Наверняка слушаете современных виолончелистов?

– Я не подвержена концепции кумиров, их у меня нет и среди музыкантов предыдущих поколений. Я отношусь к услышанному ситуативно: что-то больше созвучно, что-то меньше. Николас Альтшедт периодически «попадает» в меня, Трульс Мёрк тоже. И Жаклин дю Пре, конечно. Из «кумиров», наверное, могла бы назвать Аннера Билсму, потому что в музыке Баха и «барочке» он – беспроигрышный вариант: включаешь его записи – и тебе становится замечательно.

– «Барочка», значит, вас интересует?

– Да, потому что мой педагог Олег Владиславович Бугаев этим увлечен. В последнее время мы стали играть вместе Боккерини, Куперена, и это очень радует.

– Что вас сегодня больше всего захватывает, над чем работаете с особым усердием?

– Я пытаюсь работать над своей головой. Это интересное занятие и нетривиальная для меня задачка – размышлять во время выступления. Не столько контролировать, сколько отслеживать собственные реакции. Как адаптироваться к предлагаемым обстоятельствам, как думать и чувствовать на сцене, да и на занятиях тоже – это непреходящие вопросы.

– «Работа над головой» – едва ли не краеугольной вопрос исполнителя.

– Мне повезло: когда необходимо, я могу говорить об этом с мамой-пианисткой и моим замечательным педагогом. Они видят со стороны то, чего я сама пока не вижу, и могут сказать об этом. Так что я счастливый человек.