Камерная опера Римского-Корсакова вот уже более ста лет идет на больших сценах, и виновником этого противоречия является сам автор. Оркестровав сочинение, композитор обрек его на бытование в крупных театрах, о чем впоследствии не раз сожалел: опере для двух исполнителей (по поводу скромного участия хора в партитуре есть авторская ремарка: ad libitum) вполне было бы достаточно компактной площадки и фортепианного сопровождения. Именно этот вариант и выбрали в Московском музыкально-драматическом театре сообразно собственным возможностям и собственной природе (как известно, жанр своей одноактной оперы Римский-Корсаков обозначил так: «драматические сцены по Пушкину»).

18 октября новый спектакль представили в Коломенской филармонии, а премьера в Москве прошла 25 октября – во Всемирный день оперы. Ее сыграли в Доме-музее Марины Цветаевой в Борисоглебском переулке: зал небольшой, уютный и даже имеет орган. Жаль, что в постановке МДТ «король инструментов» не задействован, – возможно, стоило бы это сделать. Например, отдать органу 16 тактов моцартовского Реквиема, включенные Римским-Корсаковым в партитуру (вокальный ансамбль «Этюд» справляется с ними не слишком удачно – его малочисленность не позволяет сообщить хоровому звучанию сбалансированность и слитность): это могло бы стать интересной находкой, тем более что спектакль весьма экспериментален!

Главное новшество: партия Моцарта отдана лирико-драматическому сопрано – приме МДТ Ольге Антиповой. Решение неожиданное и спорное. С одной стороны, хороший лирический тенор – товар дефицитный, особенно если его партия-роль сложна психологически, и когда подходящего исполнителя нет, замена тенора на сопрано может стать выходом из ситуации. С другой стороны, в опере не принято транспонировать партии, передавать их другим голосам – строго говоря, это считается нарушением правил жанра и даже дурным тоном. Но в оперной истории и практике правила соблюдались и соблюдаются далеко не всегда. В XIX веке «перелицовка» партий под имеющиеся исполнительские ресурсы была достаточно обычным явлением, а в наше время нечто подобное мы наблюдаем с распространением искусства контратеноров, которым передаются партии не только исчезнувших кастратов, но и благополучно существующего женского контральто.

Антипова исполняет своего Моцарта октавой выше, в привычной сопрановой тесситуре – голос звучит свободно и уверенно, однако крайне необычно в этом образе. Если прибавить к тому еще несколько заостренно-нервическое построение самой роли, ее утрированный сценический рисунок, то у Моцарта вдруг проявляется травестийная ипостась юношей из его собственных опер. Моцарт в спектакле МДТ неуловимо похож на своих Керубино, Секста и Идаманта. Маленький, юркий, проворный, 35-летний композитор выглядит вечно юным и беспечным – и в этом плане созданный образ неожиданно «попадает» в психологическое видение героя русским композитором (если не на протяжении всей партии, то в значительной ее части).

Эта новация смещает акценты – Моцарт выходит на первый план и почти затмевает собой второго героя оперы, куда более важного, по замыслу композитора. Ведь «Моцарт и Сальери», прежде всего, – про соперника-завистника Моцарта, про его душевные муки, тяжелый выбор и фатальное решение. В версии МДТ Сальери будто уходит в тень, становится фоном для моцартовского яркого свечения. Этому способствует и то, что Руфат Низамов поет партию Сальери весьма сдержанно, камерно, теплым, но чуть «шершавым» звуком, в котором мало демонизма и подчеркнутой характерности. Даже расширение и без того большой по протяженности роли не дает эффекта «утяжеления» образа до предусмотренного Римским-Корсаковым уровня. Под «расширением» имеется в виду своеобразный пролог – до начала собственно оперы в спектакле звучат отрывки из «Свадьбы Фигаро». В эти вводные четверть часа Сальери как бы внутренним слухом прочитывает моцартовский шедевр, и градус его зависти поднимается к точке кипения; позже тем же внутренним слухом Сальери слушает и импровизацию коллеги: Моцарт не садится к роялю, не имитирует фортепианную игру – Сальери внимательно изучает нотные наброски…

Инсценировка МДТ оставляет оперу Римского-Корсакова в моцартовской эпохе: камзолы и парики, кружева и галуны – все на месте. Центральный элемент сценографии – столик с бутылкой вина и бокалами, за которым разворачивается философская дуэль. Вокалистов поддерживает пианист Вячеслав Ронжин, и эта поддержка бесценна: точность аккомпанемента вкупе с передачей оркестрового звучания фортепианной фактуры рождает деликатный баланс между камерностью и ориентацией на крупную оперную подачу, на «станковый мазок», равноправно присутствующих в одном из самых необычных сочинений русской классики. 

Фотограф Елена Потапова