Top.Mail.Ru
Парадоксы и пароксизмы нового «Макбета»
Одна из лучших лирико-драматических сопрано современности Лисе Давидсен дебютировала в опере Верди «Макбет» на сцене Метрополитен-оперы

Желание дирекции «Мет» обновить репертуарный гардероб новой версией «Макбета», заменив постановкой немецкого режиссера Луизы Проске постановку 2007 года в режиссуре Эдриана Ноубла, показалось странным, хотя и вполне объяснимым. Получившийся спектакль по-своему неплохой, довольно яркий и по-метовски выразительный, но эстетически как будто уступающий более радикальному, очень сильному спектаклю Ноубла.

«Макбет» Луизы Проске переоделся в исторические костюмы Монтаны Леви Бланко, визуально приблизившие зрителей к эпохе шекспировского сюжета, хотя в них легко можно оспорить атлас, бархат и богатое золотошвейное «узорочье» платьев леди, качество которых едва ли можно считать аутентичным трагедии, происходившей в XI веке, когда все было попроще и побесхитростней. Впрочем, эти костюмы немного не донесли нас до времени действия, приземлившись в период Тюдоров. Костюмы предыдущего «Макбета» отсылали воображение зрителей в условный ХХ век – то ли в годы Второй мировой, то ли в чуть более позднее время, судя по пилоткам американских солдат. В прежнем спектакле в титульной роли блистала великая Мария Гулегина, создав психологически достоверный, детально проработанный образ сокрушительной силы, страсти и энергии. В той же постановке и той же роли в 2014 году состоялся мировой дебют Анны Нетребко. И у Гулегиной, и у Нетребко образ супруги главного героя идеально вписывался в представление о кровавой леди, стремительно поехавшей рассудком на почве убийств во имя удержания во власти.

В определенном смысле сенсацией и, пожалуй, главным откровением премьеры стало участие в ней Лисе Давидсен, чьи героини до последнего момента отличались безупречной репутацией. Среди них были и обе Елизаветы – в «Тангейзере» Вагнера и «Дон Карлосе» Верди, наипорядочнейшая Дездемона, Изольда, Леонора. И вдруг леди Макбет. Сама певица говорила в интервью о том, что ей овладело желание постичь причину жестокости персонажа, а также принять вызов этой партии, чтобы понять границы своих вокальных возможностей. Все бы чудесно, но куда девать этот взгляд, эти большие бездонные глаза, в которых отражается гармония норвежских озер?

Не так просто сказать по результату, насколько умело режиссер Луиза Проске воспользовалась и воспользовалась ли вообще психофизическим ресурсом певицы, доставшейся ей в распоряжение. На протяжении спектакля не покидало ощущение, что всё, увиденное со стороны возможностей Лисе Давидсен, возникало не режиссерскими стараниями, а как бы само по себе, спонтанно, благодаря естеству и органике этой дивной норвежской сопрано. Образ новой леди, линия ее поведения получились очень нетривиальными и, безусловно, на злобу дня, в котором за вежливыми улыбками, мягкими кошачьими манерами, мнимой обходительностью и благодушием кроются демоны, пострашнее тех, что собираются в Вальпургиеву ночь на Брокене. Эта благонравная леди будто и впрямь случайно вовлеклась в цепочку роковых обстоятельств. В один прекрасный момент, судя сладострастию, с которым она читала послание о том, что Макбет станет Кавдорским таном, ей возмечталось о «расширении властных полномочий» супруга, а следом за ним – и о собственном восшествии на престол. Ни в одной из арий леди Лисе Давидсен не последовала инструкции Верди, требовавшей от певиц голоса «резкого, приглушенного, мрачного»: «Я желал бы видеть леди Макбет уродливой и злой, чтобы в ее голосе было нечто дьявольское». Да, в мимике Давидсен время от времени мерцали гримасы зла, но они давались ей с видимым трудом, как нечто противоестественное.

Наибольший артистический вклад в образ зла певица сделала в сцене чтения записки, где у нее была возможность показать свое отношение к героине «некрасивым» голосом, испортить который было, кажется, выше ее сил. Но уже следующая за этим первая вокальная фраза «Ambizioso spirto tu sei Macbetto» («К величию стремишься – но станешь ли ты злодеем?) вновь возвращает нам Лисе, хорошо знакомую по положительным героиням. Леди Лисе Давидсен в чистом, буквально белоснежном платье – сама непогрешимость, в которой тем не менее зреет зло. В этом парадоксе красоты, становящейся заложницей преступлений, содержится основной парадокс новой версии «Макбета». Впрочем, сразу за белым платьем после известия о вступлении супруга во власть слуги приносят героине новый наряд – мрачный пурпурный, и тут уже леди призывает все темные силы помочь свершиться злодеяниям. Но что такое злодеяния в XI веке, когда войны были нормой, когда «если не ты, то тебя», а ты в этом жестоком мире мечтаешь о создании семьи, о потомстве? Верди, пожалуй, еще больше, чем Шекспир, размышлял на эти темы, сочиняя для леди Макбет далекие от однозначного понимания мелодии, воплощая противоречия между злом и желанием удержаться за власть, – любой ценой, лишь бы выжить.

Чем больше задумываешься над феноменом вердиевского «Макбета», тем больше понимаешь, насколько прорывным оказался этот опус, прежде всего, для самого композитора, – и с точки зрения формы, и с точки зрения, например, количества персонажей. Здесь два главных героя, остальное – хор, если не считать небольшую басовую партию Банко и теноровую Макдуфа, ведь какая же опера без тенора, а здесь это сладкоголосый американец Фредди Де Томмазо. Макбетом стал хорошо известный американский баритон Куинн Келси. Конечно, он пел и Скарпиа, но и в нем, как и в Лисе Давидсен, сложно было разглядеть злодея, сознательно вставшего на путь преступлений. Ему Верди тоже немало сочувствует в музыке, пытаясь выступить психоаналитиком и отчасти адвокатом.

В первой же дуэтной сцене после убийства короля режиссер психологически подробно выстраивает развитие состояний главных героев. У Макбета как будто онемевают, каменеют руки, которые леди поначалу пытается разжать – участливо, как сестра милосердия, как верная супруга. Когда разжать не получается, она бежит в опочивальню уточнить, хорошо ли сделано дело. Даже, казалось бы, язвительный вопрос «Какие еще голоса ты там слышал?» Лисе задает на голубом глазу, она стоит за спиной Макбета будто ангел, который каким-то непостижимым образом силится его спасти (?). Но поздно – кровь пролита. Все в том же белом платье леди Макбет выйдет петь и предсмертную сцену сомнамбулизма, которую исполнит безо всяких голосовых гримас и грубостей, словно поет душа грешницы. А ее муж уже вынес себе приговор, и в финальной арии кровь пойдет у него буквально изо рта. Трудно представить, что чувствовал в тот момент певец, получивший режиссерское задание «спеть с кровью» (что в конце концов ужасно неудобно). Эту совсем уже последнюю арию «Mal per me» Верди удалил из окончательной версии «Макбета», она – своего рода предсмертное раскаяние убийцы, в ней герой понимает, что все пророчества были пророчествами ведьм с их искривленным зеркалом и перевернутым смыслом: Бирнамский лес двинулся-таки на него.

Ведьмы здесь буквально правят бал, и все они – души убитых, либо придворных дам, либо вполне состоятельных горожан. Ведьмы коронуют чету Макбет сразу после убийства короля, да все здесь приходит в движение благодаря затеям нечисти, а в балете третьего акта они же разыгрывают в духе гамлетовской «Мышеловки» театр в театре, напоминая в саркастическом ключе сцены убийства короля и преступного восшествия на престол. У ведьм жизнь после смерти только начинается и будет длиться вечно – от заката до рассвета. Хореограф Джоррелл Лойер-Джефферсон ставил свои модернистские танцы на балетную музыку из поздней парижской версии «Макбета» 1865 года, в которой слышны страх и ужас, драматизм и взвинченность иного толка. И вся эта вакханалия в руках главного дирижера Метрополитен-оперы Янник Незе-Сегина обрела шекспировский размах и вердиевский лоск, дав очень внятно и экспрессивно прозвучать всем смыслам трагедии.

Фото предоставлены пресс-службой театра «Метрополитен-опера»

Поделиться:

Наверх